Вернись, я все прощу. Дракон передумал разводиться - Таня Драго

как ты смотришь на дочь Бертрана, — неожиданно произнёс Анмир, не отрывая взгляда от огня.

Илиран так резко напрягся, что чуть не выронил кружку. В его глазах промелькнула тревога — как у зверя, попавшего в ловушку.

— Тебе не нравится мой выбор? — спросил он настороженно.

Анмир покачал головой, всё ещё глядя в пламя.

— Дело не в моём мнении. Бертран ненавидит всё, что связано со мной. А значит, и тебя тоже.

— Я знаю, — Илиран горько усмехнулся. — Он запретил ей видеться со мной. Сказал, что драконий род приносит только несчастья. Не мамин. Но наш.

Анмир наконец повернулся к сыну. В его глазах читалась искренняя обеспокоенность — не раздражение из-за неудобств, а настоящее беспокойство за судьбу сына.

— И что ты собираешься делать? — спросил он с неподдельным интересом.

— Не знаю, — признался Илиран. — Мы встречаемся тайком, но… это не решение. Она страдает, я страдаю. А её отец становится всё подозрительнее.

— Тайные встречи редко заканчиваются хорошо, поверь моему опыту, — сказал Анмир, и в его голосе прозвучала такая искренняя обеспокоенность, что Илиран удивлённо посмотрел на него.

Это было странно — видеть, как отец переживает за его личное счастье.

— Что мне делать, отец? — спросил Илиран, и в его голосе прозвучала такая растерянность, что Анмир почувствовал укол вины. — Я никогда… не чувствовал такого раньше.

Анмир долго молчал, обдумывая ответ. Языки пламени в камине потрескивали, отбрасывая мягкий свет на их лица.

— Поговори с ним, — наконец сказал он. — Честно. Открыто. Не как я когда-то с твоей матерью.

— Ты думаешь, он послушает? — Илиран с сомнением покачал головой. — Бертран упрям как осёл и злопамятен как…

— Нет, — прервал его Анмир. — Скорее всего, он тебя выгонит. Но она увидит, что ты готов бороться за неё достойно. Что ты не прячешься и не обманываешь.

Илиран внимательно посмотрел на отца. В свете огня лицо Анмира казалось усталым, но спокойным. Не было в нём прежней надменности или расчётливости.

— Почему ты помогаешь мне с этим? — спросил он тихо. — Я думал, ты будешь против. Скажешь, что связь с семьёй Бертрана только навредит нашей репутации.

Анмир опустил голову, глядя в кружку с остывающим отваром.

— О, мой мальчик! Слушай, когда не остается репутации, все как тебе сказать… встает на места. Становятся понятны и ценны совсем другие вещи – счастье, любовь близких, например. Я сам разрушил свою семью, Илиран, — сказал он просто. — Не хочу того же для тебя.

В этих словах было столько боли и сожаления, что Илиран почувствовал, как что-то сжимается в груди. Впервые отец признавал свою ошибку не как стратегическую неудачу, а как человеческую трагедию. Они сидели у огня, разделяя редкий момент взаимопонимания.

— У меня есть идея новой шишкодробилки, — наконец заговорил Илиран, словно решившись на что-то важное. — Но мне нужна помощь с расчётами нагрузки. Механизм должен быть достаточно прочным, чтобы выдержать давление, но не слишком тяжёлым.

Анмир поднял голову, и в его глазах впервые за долгие годы загорелся искренний интерес к работе сына.

— Покажи чертежи, — сказал он, подсаживаясь ближе. — Может, я что-то подскажу. В конце концов, ты мог пропустить что-то простое, доступное элементарной логике.

Илиран встал и достал из сумки свёрнутые листы пергамента.

Он разложил их между собой и отцом, и в танцующем свете камина они начали обсуждать детали конструкции — возможно, впервые в жизни как равные, как два человека, работающих над общей задачей.

Утро следующего дня застало меня у окна кухни с чашкой остывающего чая в руках.

Рассвет только начинал золотить верхушки шишковых деревьев, но на дворе уже кипела работа. И среди обычной утренней суеты я увидела нечто, что заставило меня замереть от удивления.

Анмир и Илиран стояли рядом возле верстака, склонившись над разложенными чертежами.

Они о чём-то горячо спорили, размахивали руками, показывали на детали какого-то механизма. Но это был продуктивный спор — без враждебности, без ядовитых реплик и попыток уязвить друг друга. Они спорили как… как коллеги. Как люди, работающие над общим делом.

— Что я вижу? — раздался рядом со мной голос Вериана. — Отец и сын не пытаются убить друг друга?

Я не слышала, как он подошёл.

Брат всегда умел двигаться бесшумно, когда хотел понаблюдать незамеченным.

— Они провели вчера вечер вместе, — ответила я, не отводя взгляда от окна. — Чинили крышу амбара под дождём, потом сидели у огня в сушильне.

— И что ты чувствуешь, глядя на это? — Вериан внимательно изучал моё лицо, и я знала этот взгляд. Он пытался прочитать мои эмоции так же тщательно, как я когда-то изучала его детские проказы.

Я задумалась, пытаясь разобраться в собственных ощущениях. Что я чувствовала? Облегчение за Илирана — да, определённо. Мой сын так долго страдал от холодности отца, от невозможности найти с ним общий язык. Видеть их вместе, работающих над чем-то, что интересует обоих… это было как бальзам на старую рану.

— Не знаю, — призналась я честно. — Облегчение за Илирана. Странность ситуации… Никогда не думала, что увижу такое.

— А что насчёт тебя и Анмира? — голос брата стал мягче, но настойчивость в нём никуда не делась. — Ты всё ещё злишься на него?

Этот вопрос завис в утреннем воздухе кухни, требуя честного ответа. Злюсь ли? Месяц назад ответ был бы категоричным “да”. Но теперь…

— Нет, уже нет, — сказала я медленно, удивляясь собственным словам. — Но и не простила полностью. Это… сложно, Вериан.

Брат кивнул понимающе, но в его глазах я увидела беспокойство.

— Ты знаешь, что наш дар работает в обе стороны, — напомнил он тихо. — Если ты снова начнёшь любить его…

— Этого не будет, — резко оборвала