Курсантка - Василиса Мельницкая

— сказал Разумовский. — Удар черной плети — не шутки.

— Я объяснил, почему вниз смотрел, а не совета просил, — огрызнулся Матвей.

— Эх, молодость, — вздохнул Разумовский. — Ладно, держись. В особняк Шереметевых не смогу, сам понимаешь. Общежитие подойдет?

«Ты ему веришь? А если это внушение?»

— Ага, — ответил Матвей. — Спасибо.

Он коснулся протянутой руки.

Глава 41

Заходя в общежитие академии, я никак не рассчитывала столкнуться с Матвеем.

— То есть? — изумленно выдохнула я. — Да как ты… Да я сейчас…

Договорить мне не дали. Захват. Крепкая ладонь плотно зажала рот.

— Молчи, я все объясню! — прошипел Матвей на ухо.

И внес через проходную, жизнерадостно заговаривая зубы вахтеру дяде Жоре.

Психанула я сильно. Так, что за ладонь укусила. Могла бы и врезать, он сопротивления не ожидал, но пожалела. Все ж больной…

— Яр, ты чего⁈ — Матвей взмахнул укушенной рукой.

— А ты? — грубо поинтересовалась я.

— Уж и пошутить нельзя! — Он скосил взгляд на проходящих мимо нас курсантов.

— Вот где у меня ваши шутки! — Я провела ребром ладони по горлу.

В общежитии стало заметно оживленнее. Всего неделя прошла, как мы отправились в путешествие из Петербурга в Москву. Даже не верится, что скоро начнется трудовой семестр. Впрочем, я теперь даже своему отражению в зеркале не могу верить.

— Яр, прости. Ну ты тоже хорош! Зачем было так орать на проходной?

Я толкнула дверь в нашу с Савой комнату, и Матвей шагнул следом за мной. Хороший получился отдых! К тому же часть вещей осталась в Москве, часть потерялась в Калужской губернии.

Я отчаянно цеплялась за что угодно, лишь бы не думать о Разумовском и его выкрутасах.

— У тебя минута, — мрачно сообщила я Матвею.

И никому не пожалуешься, что я мечтаю о горячей ванне, но обрадуюсь и обычному душу. В квартире Александра Ивановича я не смогла расслабиться.

В ванной комнате что-то громыхнуло. Мы с Матвеем переглянулись.

— Сава? — неуверенно спросила я.

Дверь распахнулась, и появился Сава, окутанный водяными парами. Из одежды на нем было только полотенце. Окинув нас невозмутимым взглядом, он прошлепал к своему шкафу, достал оттуда чистую одежду и вернулся в ванную комнату.

— Яр, послушай, — торопливо произнес Матвей. — Мне срочно нужно поговорить с дедом. Не из-за тебя. И не спрашивай…

Он осекся, правильно расценив мой свирепый взгляд.

— Знаешь, — сказала я. — Никто из нас не обязан докладывать обо всем, что происходит. Личные границы тоже важны. Но в сложившихся обстоятельствах, когда любая информация теоретически может быть использована против нас самих, это… недальновидно, что ли.

Эмоционально я почти не чувствовала Саву. Когда он появился, по мне скользнуло раздражением, будто мы ему помешали. Сейчас же за дверью разливалась пугающая тишина. Матвей был, скорее, раздосадован. Его что-то сильно беспокоило, и он воспринимал меня, как досадную помеху на пути к цели.

— Без проблем, — добавила я. — Иди, куда хочешь. Я не побегу жаловаться.

— Да я в столовую шел. А вечером пойдем на ужин вместе.

Я отрицательно качнула головой.

— Нет, ты пойдешь один. Петру Андреевичу записку передашь, с моими извинениями. Перенесем встречу на другой день.

— Ну? — На сей раз Сава предстал перед нами одетым. — Я вас внимательно слушаю. Что вы оба тут забыли?

— Вообще-то, я здесь живу, — напомнила я. — Ванная свободна?

Сава повел плечом, мол, пользуйся на здоровье. Я открыла свой шкаф, чтобы взять чистую одежду.

— Мать приходила, — громко произнес Матвей. — Потребовала десять миллионов. Если дед не осыпет ее золотом, она расскажет, чей я сын. Журналистам.

Сава присвистнул. Я уронила полотенце.

— Но ты оказался здесь раньше меня! — напомнила я.

— Леня часы в тумбочке оставил. Он меня до общаги подбросил.

— Чудесно, — сказал Сава. — А твоя матушка не боится, что вместо золота получит свинец в голову? Ну, или тазик с цементом… и на дно Невы. Варианты есть. У нее много жизней?

В воздухе отчетливо запахло озоном, как перед грозой. Матвею определенно не понравилось, какого Сава мнения о деде. Вернее, о его способах устранения конкурентов.

— Вы еще подеритесь! — воскликнула я. — Как дети малые, честное слово! Вместо того, чтобы поддержать друг друга…

Я подхватила полотенце и чистую одежду и театрально хлопнула дверью. Как бы там ни было, но во мне они видят девчонку. И в моем присутствии непременно поругаются вдрызг. Просто потому, что нервы у всех сдают, и им хочется казаться круче, чем они есть. Передо мной — точно. А если вдвоем останутся, есть шанс, что нормально поговорят.

В конце концов, даже если подерутся, я не желаю этого видеть.

Меня потряхивало. Это я заметила, расстегивая пуговицы на рубашке. Пальцы дрожали. Я содрала с себя одежду и корсет, встала под обжигающие струи воды.

Надо успокоиться. Ничего страшного не произошло. Я и до появления Разумовского знала, что есть сильные эсперы, способные внушать, что угодно. Я сама умела успокаивать эмпатически. Это тоже разновидность внушения. Если верить Разумовскому, то и он на моей стороне. А нет, так буду решать проблемы по мере их появления. И ребята непременно помирятся, не успев толком поссориться. Они же друзья.

После душа я не спешила возвращаться в комнату. Долго рассматривала свое лицо в запотевшем зеркале. Устроила небольшую стирку.

Общежитие — это удобно, когда нет собственного жилья. Тем, у кого оно есть, разрешают жить дома. Может, снять комнату? Нет, мне нужна квартира. Жить в одной комнате с соседкой я привыкла. Но как я буду делить пространство с Савой? Теперь, после всего, что случилось…

— Яр, ты там жив?

В дверь постучал Сава.

— А если нет? — буркнула я в ответ.

— За некромантом сбегать?

— Ага, — согласилась я. — Если вы не помирились, то прибью обоих, как только выйду. А воскрешать мертвых я не умею.

— Мы и не ссорились…

Сава толкнул дверь и зашел в ванную комнату.

— А если бы я была голой⁈ — возмутилась я.

— Тогда ты бы первым делом сказала бы, чтобы я не смел входить, — шепнул он, обнимая. — И вообще, ты меня практически голым видела. Вдруг и мне бы так повезло?

— Ты… подлизываешься, что