Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества - Сия Ник
— Да.
— Это кто-то из штатных портных. Или прачек. Или из людей Айри.
— Да.
— Это огромный круг. Сорок-пятьдесят человек.
— Я знаю.
— Можно сузить?
— Можно. Я думаю, нужно проверить, кто за последний год менял место работы у Аэдриса. Кто пришёл новый, кто ушёл. Это сужает круг до пяти-восьми.
— Я попрошу Айри сделать список.
— Хорошо.
Иссара отпила чая. Подумала.
— Тэо.
— Что?
— Ты сегодня сделал больше, чем все Семь Голосов вместе за двести лет.
— Это микроскоп сделал. Не я.
— Это ты на микроскопе. Не Семь Голосов. Запомни.
Он чуть-чуть улыбнулся. Усталой улыбкой. Сказал:
— Госпожа Иссара. Можно вопрос.
— Можно.
— Как там Вера?
— Я не знаю точно. Они доплыли к острову сегодня вечером. Завтра гонец привезёт первую весточку.
— Она счастливая?
Иссара чуть улыбнулась.
— Я думаю, да, Тэо. Я думаю, она в первый раз за пятнадцать дней — счастливая.
— Хорошо.
— Спи.
— Не лягу. У меня ещё два образца.
— Тогда работай.
Она встала. Ушла.
В коридоре остановилась. Положила руку на стену. Постояла так минуту. У неё в груди давно не было того, что сейчас было: надежды.
Утром Вера осмотрела Кай’ри.
Они сидели на дальней веранде, выходящей к бухте — мальчик на низком стуле, без рубашки, со скрещёнными руками на коленях; Вера на коленях перед ним. У неё в сумке — пинцет, маленький нож, чистая льняная палочка, плошка с морской водой и тонкая медная игла. Меле принесла горячий чай и оставила.
— Покажи, где держит, — сказала Вера.
Кай’ри показал. Тонким пальцем, на левой стороне груди, прямо под ключицей. Чуть к плечу. То самое место, на которое он показывал в Сар-Аммате.
Вера наклонилась. Стала пальцами прощупывать. Кожа у него была холодноватая, как у людей, которые много в воде. Мускулатура — детская, не оформленная, как у двенадцатилетнего. Кости — тоже детские. Но там, под пальцами, на глубине двух пальцев под кожей, Вера почувствовала что-то.
Маленькое. Твёрдое. Не круглое — продолговатое, как тонкая иголка длиной с фалангу.
— Кай’ри. Ты что-нибудь чувствуешь, когда я нажимаю вот тут?
— Чувствую.
— Что?
— Холод. И как будто что-то меня тянет наружу. К коже.
— Это нормально для тебя?
— Это так всегда, когда я пытаюсь уходить.
Вера сильнее нажала. И вдруг — она это увидела. Прямо под кожей. Тонкая блестящая полоска. Перламутровая. Как нить. Длиной с её мизинец. Лежащая прямо под подкожным слоем.
— Кай’ри.
— Да.
— У тебя в коже что-то есть. Что-то постороннее. Длинное, тонкое, перламутровое. Как маленький осколок чего-то.
— Что?
— Я не знаю. Это не часть твоего тела — это слишком симметрично, слишком ровно. Это вставлено.
Мальчик долго молчал.
— Вставлено? — сказал он наконец. — Как?
— Не знаю. Кто-то мог тебе его вставить, когда ты был младше. Может быть, до твоих десяти лет. Может быть, в момент твоего первого превращения, которое не получилось. Это тонкое. У тебя есть подозрения, кто мог это сделать?
— Нет. У меня все взрослые из моих умерли к моим восьми годам. Я их не помню.
— Мать?
— Мать умерла, когда мне было два. Я её не помню.
— Кто-то из старших, кого ты помнишь?
— Был один. Старик. Он умер, когда мне было десять. Я его помню — он был хороший. Не такой, чтобы что-то мне вставить.
— А ты помнишь, чтобы у тебя было какое-то ранение в детстве? В этом месте?
Кай’ри подумал.
— Помню, — сказал он медленно. — Когда мне было лет шесть-семь. Я полез на дерево и упал. У меня тут пошла кровь. Старик меня перевязал. Я тогда не очень понял, насколько было серьёзно, но кровь была. Это я помню.
— А что было с раной потом?
— Зажила.
— А осталось что-нибудь?
— Не знаю. Я тогда был ребёнком. У меня тогда было ещё много шрамов от лазания. Я не следил.
Вера наклонилась над тем местом ещё раз. Посмотрела очень внимательно. И увидела — еле заметную, белёсую, чуть припухлую линию старого шрама. Сантиметра полтора. Прямо над тем местом, где лежала перламутровая нить.
Она долго молчала. Потом сказала:
— Кай’ри. Я думаю, тебя в детстве кто-то прооперировал. Скорее всего — после того, как ты упал с дерева. Тот старик, который тебя перевязывал, — он что-то тебе вставил. Может быть, по делу — например, потому что у тебя там было разорвано какое-то сухожилие, и эта нить — заменитель. Может быть, не по делу. Я не знаю. Но что-то у тебя там внутри. И когда ты пытаешься превратиться, твоё тело доходит до этого места и останавливается. Потому что это инородное тело — оно не превращается вместе со всем остальным. Оно — кусочек этого мира. Оно мешает тебе уйти в тот.
Кай’ри долго на неё смотрел. У него в глазах что-то медленно проступало — не то слёзы, не то понимание.
— Госпожа.
— Что?
— Ты хочешь сказать, что меня можно починить?
— Я хочу сказать, что у тебя в груди есть кусочек чего-то, что туда не относится. Если его вынуть — я думаю, ты сможешь превращаться. Я не могу обещать. Я не уверена. Но я думаю — да.
— Это нужно… вырезать?
— Это нужно вытащить. Маленький разрез — три-четыре сантиметра. Пинцетом подцепить — и наружу. Зашить — три-четыре стежка. У меня есть инструменты. Это не сложная операция, у меня в моём мире такие я делала десятки раз — у животных. У тебя это будет чуть сложнее, но мы справимся.
Кай’ри долго молчал.
— Когда?
— Не сегодня. Сегодня я хочу ещё подумать. Завтра — пойду в лес, найду чистые травы для обезболивания и для дезинфекции — Меле подскажет. Дам тебе время решить.
— Я уже решил.
— Подожди до завтра.
— Хорошо.
Она ладонью провела по его коротко обстриженной голове — как провела бы по голове собственного младшего брата. Он не двинулся. Только закрыл глаза.
— Госпожа.
— Да.
— Спасибо.
— Не за что пока. Когда вытащу — тогда «спасибо».
— Спасибо за то, что
