Любовь в облаках - Байлу Чэншуан
Сегодня в поместье вспыхнул пожар, и без того хватало шепота и пересудов. А тут ещё у дороги — красавица, словно спустившаяся с небес, стоит одна-одинёшенька, как из картины сошедшая. Проходящий мимо народ останавливался, перешёптывался, не сдерживая любопытства.
— Кто это?
— Кажется, любимая наложница господина Цзи…, наверное, из-за пожара ей теперь предстоит отвечать. Вот и вышла ждать, чтобы попросить прощения.
— Жалко… Если уж в доме есть дочь, то лучше бы уж совсем не становиться ничьей наложницей.
Говорили, сочувствовали — но всё равно не могли оторвать от неё глаз.
Красавица — как нефрит, как снег. Стоит вся такая чистая, прелестная, ждёт, будто вся надежда её держится на том, что кто-то вернётся. С таким лицом, с такой стойкостью… разве можно не вернуться?
…а вот Цзи Боцзай — мог. Он не вернулся.
Он стоял на балконе павильона Хуа Мань Лоу, где под самой крышей мерцали подвешенные золотые фонари, и, держась за руку хуакуй[1], с усмешкой бросал пригоршни бэйби вниз.
Золотисто-жёлтые свадебные монетки, перевязанные тонкой алой нитью, даруемые в честь радости красавицы хуакуй.
Внизу всё смешалось в суету — торговцы, простолюдины, нищие и зеваки толпились, наперегонки рвались к земле, ловя монетки с криками и весёлым визгом. А потом, запыхавшись, с завистью поднимали головы к балкону, откуда на них смотрели недосягаемые господа.
Хуакуй с румянцем горделиво прижималась к груди Цзи Боцзая и, томно водя пальчиком у него по груди, кокетливо мурлыкала:
— Господин и впрямь великодушен…
Он рассмеялся негромко и, продолжая держать её нежную кисть, ответил:
— Раз уж я сегодня в числе победителей, не оставлю тебя без должной награды.
И вновь — целая пригоршня свадебных монеток полетела вниз, рассыпаясь сверкающей россыпью в ночи.
Обычно на подобные сцены простолюдины смотрели со стороны — всё-таки деньги от хуакуй в квартале цветов считались «нечистыми». Но Цзи Боцзай швырял столько, что под конец даже прохожие не выдерживали — кидались подбирать монеты, забыв о суевериях.
Так история о том, как почтенный господин Цзи «сорвал хуакуй», прокатилась по городу с оглушительным шумом.
— Господин, в поместье пожар уже потушили. Сейчас подсчитывают ущерб, — Не Сю подошёл к нему сзади и тихо спросил: — Не желаете вернуться и взглянуть?
Цзи Боцзай отбивал пальцами ритм по перилам, вполголоса насвистывая мелодию, и ответил без всякого интереса:
— Не вернусь. Пошли туда мастеров по глине и кирпичу. Когда всё починят — тогда и приеду.
Даже хуакуй Цинли не смогла удержаться, чтобы не взглянуть на него с удивлением:
— Господин… у вас же дома…
— Пустяки, — он легко приподнял её подбородок, — сейчас важна только ты.
Опустив глаза с кокетливой застенчивостью, Цинли слегка пихнула его и шепнула:
— Позвольте мне сначала умыться и переодеться.
Цзи Боцзай с усмешкой отступил в сторону, провожая её взглядом. Когда лёгкая вуаль платья скользнула по его ладони, на коже остался еле уловимый, щекочущий след.
Он тихо усмехнулся. В его глазах мерцало ленивое равнодушие.
На балконе поднимался ветер. Толпа, набросившаяся было на монеты, уже разошлась, и улица постепенно стихла. Где-то вдали, в сторону улицы Эрцзю, мерцал слабый огонёк — то вспыхивая, то затухая, не давая рассмотреть, что там происходит.
Цзи Боцзай внезапно спросил:
— Она… что-нибудь сказала?
Не Сю почтительно склонился:
— Госпожа Мин велела передать, что сундуки с тканями, подаренными ваном Гуном, сгорели дотла. Сказала, чтобы мы не тревожились.
Поджог — способ грубый, но… временами самый действенный.
В глазах Цзи Боцзая мелькнула насмешка, уголки губ чуть дрогнули:
— А как же она это провернула?
Ведь Сыту Лин уже тогда был в поместье. Устроить поджог, не оставив следов, да ещё и так, чтобы никто не заподозрил — было непросто. К тому же при умышленном поджоге почти всегда используют масло или спирт, а запах и следы легко остаются. Но прошло уже столько времени — и никакой огласки. Никто ничего не раскрыл.
Не Сю покачал головой:
— Я прибыл слишком поздно и сам не видел. Тётушка Сюнь сказала, что и она не знает, как загорелось. Все тогда были во внутреннем дворе, и вдруг в кладовой вспыхнул огонь. Поджигателя не нашли. После пожара люди из судебного ведомства всё осмотрели — никаких следов умышленного поджога, только заключение: в такую жару, мол, случается.
Кладовая ведь была выстроена в сухом и прохладном месте — от жары она бы сама по себе не вспыхнула. Значит, она точно что-то подстроила… какой-то хитроумный механизм, незаметный для чужого глаза.
Но тогда — откуда она узнала, что сундуки с тканями от вана Гуна собираются проверять?
В глазах Цзи Боцзая мелькнула тень сомнения… а затем — лёгкое веселье.
Он всегда питал слабость к умным людям. Но особенно — к тем, кто был не только умен, но и красив. А особенно — к тем, кто был умен, красив и при этом всё ещё держал его в сердце.
— А что ещё она сказала? — вдруг спросил он, лениво щёлкнув ногтем по перилам.
Не Сю удивлённо поднял глаза:
— В каком смысле?
— Я не вернулся, — протянул Цзи Боцзай, — разве она не передала никаких слов для меня?
Наверняка ведь должна была… Должна была хоть немного обидеться, хоть каплю — спросить, почему он не вернулся. Или хотя бы — не появился ли у него кто-то другой?
Не Сю покачал головой:
— Нет. Ничего такого.
Цзи Боцзай:?..
Он явно был сбит с толку:
— Почему ничего?
Вернётся он или нет — это одно. Но помнить о нём, скучать — совсем другое. Разве могла она не думать о нём вообще?..
Не Сю покачал головой:
— Слуга не знает, но госпожа Мин всё же пошла ждать вас, как обычно, к повороту. Сегодня там было многолюдно, боюсь, наслушалась пересудов да насмешек.
В его голосе звучало искреннее недоумение — он, как и тётушка Сюнь, не мог понять: зачем? Зачем выставляться на людской смех? Ради кого?
Но Цзи Боцзай, услышав это, вдруг замер — а потом, неожиданно даже для себя, рассмеялся по-настоящему, от души.
— Господин? — Не Сю смотрел на него с изумлением.
Цзи Боцзай опёрся на перила, смеялся ещё долго, в глазах его блестел весёлый свет, словно звёзды плыли по чёрной воде:
— Вот уж действительно… на том пиру я и вправду сорвал жемчужину. И не ошибся, что выбрал её.
Всё произошло так быстро, что даже представить себе было невозможно, как она смогла понять его,
