Отвар от токсикоза или яд для дракона - Аллу Сант

её губам, чувствуя, как леденеют собственные пальцы. — Потом, Лидия. Сейчас не нужно. Ты и так очень слаба.

Но упрямство — это в ней было всегда. Она попыталась подняться, и я поймал её за плечи прежде, чем боль скрутила её пополам. — Нет, ты не понимаешь, — прошептала она, шипя от боли. — Он… он делал это не ради мести, а ради… ради чего-то большего. Он говорил о роде, о клятвах… ты должен знать, он…

Я покачал головой и положил ладонь ей на плечо. Не грубо, но так, чтобы она почувствовала твёрдость в моём решении. — Всё, — сказал я тихо, почти шёпотом, но с тем тоном, которому не возражают. — Лидия, я знаю, кто он. И он заплатит. Но не сейчас. Не смей тратить на него ни дыхания, ни мыслей. Ты должна жить. Ты должна восстановиться.

Её глаза наполнились слезами, и от этого внутри стало хуже, чем от любого ранения. Я видел, что она хочет возразить, что держит в себе ещё десятки слов, но каждое новое слово отзывается болью. Она сжимала простыню так, будто пыталась удержаться в этом мире.

Я сел рядом, ближе, чтобы она слышала меня, чувствовала, что я рядом. — Тише, — повторил я. — Всё под контролем. Лекарь схвачен, его увезли в замок. Он ничего больше не сможет сделать. Я сам прослежу, чтобы ни один его проступок не остался без ответа. Но сейчас твоя очередь — дышать, Лидия. Просто дышать.

Она смотрела на меня — упрямо, по-своему недоверчиво, как будто проверяла, не лгу ли я. Но я не лгал. Я действительно держал всё под контролем, хотя сам мир шатался, словно дом после шторма.

— Ребёнок… — выдохнула она наконец. — Он… он жив?

Я не успел ответить сразу. Горло сжалось, и я почувствовал, как всё, что держал в себе, вдруг превращается в слабость. Улыбка вырвалась сама собой — неровная, усталая, но настоящая. — Жив. И крепнет. Он рядом, видишь? — я осторожно повернул её голову, чтобы она увидела кресло, где под плащом тихо дышал наш сын. — Он уже борется, как и ты. Вы оба упрямые. В этом мы одинаковы.

Она закрыла глаза, и я понял — не от усталости, а потому что больше не нужно ничего доказывать. Всё сказано. Её рука дрожала, когда она дотронулась до моих пальцев, и я сжал её в ответ, стараясь не дать выскользнуть ни теплу, ни надежде.

Я сидел рядом, не отпуская её руки, и, наверное, впервые за многие годы чувствовал, что у меня нет власти ни над чем. Ни над болью, ни над временем, ни даже над собственными мыслями. Лидия дышала тихо, ровно, но всё её тело дрожало от усталости, а на губах застыла слабая тень улыбки. Она снова была жива — и это уже казалось чудом.

Но я знал, что нельзя терять время. Ей нужно было, чтобы её осмотрели, чтобы убедиться, что всё действительно позади. Я поднялся, стараясь не шуметь, и тихо сказал:

— Я позову повитуху. Она должна тебя осмотреть. А сам пока отнесу ребёнка к кормилице, она уже ждёт внизу. Вернусь быстро, обещаю.

Она кивнула, едва заметно, и я вышел, стараясь не смотреть на неё слишком долго, чтобы не показать, насколько всё ещё трясёт изнутри.

Кормилица оказалась женщиной лет сорока, с добрыми руками и усталым лицом. Она приняла ребёнка с осторожностью, как хрупкое чудо, и я впервые за эти дни смог выдохнуть свободно. Он был жив, тёплый, и тихо тянулся к груди. Я наблюдал, как он начинает есть, и почувствовал странное, непривычное чувство — благодарность к этой простой женщине, которая сейчас давала моему сыну то, чего я не мог.

— Береги его, — сказал я. — Если с ним хоть что-то случится…

— Не случится, господин, — ответила она спокойно. — Я понимаю, что держу в руках.

Я кивнул и поднялся наверх. Повитуха уже была там. Я застал её в тот момент, когда она заканчивала осмотр Лидии. Она выпрямилась, вытирая ладони о передник, и я сразу понял по выражению её лица, что что-то не так. Лидия отвернулась к стене, губы её дрожали, глаза блестели от слёз.

— Что с ней? — спросил я, как только мы покинули комнату, чувствуя, как холод медленно сползает по спине. — Почему она…

Повитуха посмотрела на меня и только после долгой паузы сказала:

— Я сказала ей правду. Она выжила чудом, господин. И если боги благосклонны, будет жить долго. Но… детей ей больше рожать нельзя.

Я не сразу понял смысл сказанного. Просто стоял и смотрел, как губы повитухи двигаются, а слова не доходят до сознания. Потом — короткий удар. Как будто всё внутри оборвалось.

— Что значит — нельзя? — выдавил я наконец, и собственный голос прозвучал чужим.

— Значит, не выдержит. После таких ранений тело уже не справится с новой беременностью и родами. Одни роды — чудо. Вторых не будет.

Я стоял, не двигаясь. Всё, что происходило вокруг, будто потеряло звук и цвет. Комната, огонь, дыхание Лидии, даже запах трав — всё стало каким-то далёким, как в тумане.

Повитуха пожала плечами, словно оправдываясь. — Радуйтесь, что она вообще дышит. Её спасли не руки, а воля. И ваше тепло, господин. Не каждый мужчина способен удержать жизнь рядом с собой.

Я не ответил. Слова застряли в горле. Я только кивнул, чувствуя, как пальцы дрожат. Не от злости и не от страха — от чего-то другого, более глубокого, что нельзя было назвать.

Когда повитуха ушла, я подошёл к кровати. Лидия лежала с закрытыми глазами, будто спала, но я знал — не спит. Просто не хочет, чтобы я видел её взгляд.

Я опустился на колени рядом, осторожно провёл ладонью по её волосам. Хотел что-то сказать — но не смог. Что можно сказать женщине, которая подарила тебе жизнь дважды: одну — ребёнком, другую — собой?

Я чувствовал, как внутри растёт тяжесть. Вечная, медленная, как камень, что ложится на сердце и больше не даёт дышать. Да, я знал, что должен радоваться. Она жива, ребёнок жив — чего ещё просить у богов? Но вместе с этим знанием пришло другое: я не смогу требовать от неё еще детей. Никогда.

Я сжал кулаки, стараясь не издать ни звука. В груди всё клокотало,