Укушенная (ЛП) - Грей Джордан Стефани

Она должна была существовать.

Ничего этого не случилось бы, если бы Селеста была всё ещё здесь. Если бы она не умерла, я бы никогда не узнала об оборотнях, королевствах фейри и лунных озёрах. Я бы никогда не узнала Эви по-настоящему, не узнала бы её жестокости на пляже и никогда не почувствовала бы этой всепоглощающей ненависти. Этого всепоглощающего желания ранить её, причинить ей боль так, как она причиняет боль мне.

«Она всё ещё мертва… её сбили на дороге в том глухом переулке, размазав по решетке полуприцепа».

А вот и Каликс, стоящий в дверях с невыносимо спокойным выражением лица. Скрестивший руки на груди. Склонивший голову набок. Будто он точно знает, о чем я думаю, что я планирую, и находит это невпечатляющим, если не сказать забавным.

Вся эта ситуация — это уже слишком. И так продолжалось слишком долго. Селеста, Син, Эви, Каликс… Каликс и его глупое лицо. Его третий промах. Всё это накатывает на меня, как приливная волна, пока я не захлёбываюсь в собственном горе и ярости. Пока моё тело не начинает двигаться, делать выпады, подпрыгивать, чтобы повалить его на пол так, как я хотела бы повалить Эви…

Он с невероятной скоростью уклоняется в сторону, и я врезаюсь в одну из скамеек. Она падает на пол с оглушительным грохотом. Однако я не падаю после этого. Не в этот раз. Вместо этого я ловлю себя на том, что приседаю и разворачиваюсь почти так же быстро — кровь шумит у меня в ушах — чтобы ударить его по коленям.

Он хватает меня за ногу, прежде чем я успеваю коснуться, и дёргает на себя. От этого простого движения его запястья я оказываюсь на спине.

— Так ты собираешься убить Эвелин Ли? — спрашивает он, нависая надо мной. — Это и есть твой блестящий план?

— Я ничего тебе не скажу.

Я судорожно хватаюсь за что-нибудь, что можно было бы использовать против него, хоть за что-нибудь, прежде чем осознаю, что всё ещё держу аконит в руке. Рыча, я тычу им ему в лицо, и он мгновенно отшатывается, отпуская мою ногу, когда его золотистые глаза становятся жёстче, и меня охватывает злобное удовлетворение. Хотя тихий голосок в моей голове предупреждает, что нападать на Каликса безрассудно — настолько безрассудно, что мне всё равно. «Это третий промах, Харт».

По его словам, мне больше нечего терять, и в данный момент я не могу думать дальше этого момента. Есть только я, и есть только Каликс.

Поэтому я снова замахиваюсь на него. Снова. Я прижимаю его спиной к столу инструктора Бхата. Когда на этот раз я делаю выпад, намереваясь вогнать аконит ему в глаза, он хватает меня за запястье одной рукой. Он раскручивает моё тело, нас обоих, пока моя грудь не ударяется о стол, так что у меня перехватывает дыхание. Хотя я вырываюсь, переворачивая бутылки, бумаги и даже подставку с аконитом, он прижимает меня к дереву всем своим тяжёлым телом. Одной рукой он всё ещё сжимает моё запястье. Другой обхватывает мой затылок.

— И что потом, Ванесса? — тихо говорит он мне на ухо. По моей шее пробегают предательские мурашки. — Что произойдёт после того, как ты убьёшь меня? После того, как ты убьёшь её? Только не говори мне, что ты настолько глупа, чтобы думать, что вы с Сином отправитесь в плавание навстречу закату после того, как ты отравишь его наречённую.

— Она не его наречённая, — шиплю я. Пока нет.

— Э-э. Ты действительно настолько глупа. — Его пальцы сжимаются, когда я извиваюсь под ним, и он проводит носом по всей длине моей шеи. Его зубы задевают моё горло. Один большой укус, и я мертва. Словно разделяя его мысль, он рычит: — Было бы любезно убить тебя сейчас. Я буду намного быстрее королевы.

Я отклоняю голову назад, но он двигается как продолжение моего тела, слишком быстро, чтобы я могла сломать ему нос.

— Так сделай это, тогда…

Но он этого не сделает. Я знаю, что он этого не сделает. Убить меня означает нарушить его драгоценный закон. Вместо этого он заключает меня в объятия, и в нашем новом положении наши лица оказываются слишком близко — так близко, что я вижу круги расплавленного золота вокруг его зрачков. Его глаза сверкают, когда встречаются с моими.

— Мы не убиваем других волков. Королева Сибилла судит преступников и выносит им смертные приговоры. Но не мы. Мы не убиваем своих товарищей по стае, придворных или братьев. Ни при каких обстоятельствах.

Я дрожу от ярости.

— Неужели ты так боишься преступления своей матери-предательницы, что отказываешься видеть нюансы правосудия? Я считала тебя мудаком, а не трусом, который прячется за детским одеяльцем и называет это законом.

Выражение его лица смягчается, тени, омрачающие его лицо, сменяются жалостью. Сожалением. Однако он не отпускает меня. Его рука остается на моём горле.

— Я не должен был быть твоим врагом, Ванесса. Я не хотел быть твоим врагом.

Это правда.

— Но?

— Это закон, — повторяет он. — Цивилизация требует порядка. Без порядка может быть только хаос. — Его взгляд падает на волчий аконит, который я всё ещё сжимаю в руке. — Я должен тебя выдать.

Я смотрю на него, на его ч чёрные волосы, на загорелую кожу, на изгиб губ и острый подбородок. Красивый. Грубый. Ужасающий.

— А что, если я заставлю тебя?

— Давай. — Его губы изгибаются, обнажая кончики клыков. — Попробуй.

— Отпусти меня, — говорю я, открывая ту часть себя, о которой почти забыла, — ту странную

силу, скрытую под слоями моего бушующего гнева, — и придавая своему голосу мелодичную глубину. Свободной рукой я хватаю его за челюсть, придвигая своё лицо ещё ближе. Наши губы почти соприкасаются, и всё его тело напрягается напротив моего. — Позволь мне уйти и никому не рассказывай.

Его зрачки расширяются в ответ, и на секунду мне кажется, что это сработало. Затем он пожимает плечами.

— Это всё, на что ты способна? — Чёрт, чёрт, чёрт. — Полагаю, это была хорошая попытка.

Я выгибаю бёдра, намереваясь высвободиться, но он едва ослабляет свою железную хватку. Я приподнимаю ноги, пытаясь втиснуть колени между нами в качестве опоры.

— Я ненавижу тебя…

— На тебе моя рубашка.

Я замираю от осознания, от унижения. Мои колени сжимаются по обе стороны от его бёдер, и, прежде чем я успеваю принять новую интимную позу, он рычит и отталкивает меня назад. Я прижимаюсь к столу, отодвигаясь от него, моргая от своей внезапной свободы. Его взгляд поднимается от того места, где его рубашка задралась к моим бёдрам, и он сердито смотрит на меня. Яростно.

— Тебе следовало держаться от него подальше.

Он выпускает когти и клыки. Мои щеки вспыхивают. Дыхание застревает у меня в горле, вместе со всхлипами, которые не могут вырваться наружу. Мой гнев угасает, и страх пробивается сквозь трещины в теле. Я не хочу умирать.

— Что, если бы у меня были доказательства? — Я запинаюсь, продолжая пятиться. Я натыкаюсь на другой стол, и он преграждает мне путь. Каликс крадется вперёд. В нескольких дюймах от меня. Когти наготове. Дерьмо. — Что, если я… если я смогу доказать, что это сделала она?

— Да? А ты можешь?

Нет, я думаю. Он тоже это знает, но не так хорошо, как я. Я провела недели, размышляя об отсутствии существенных улик. Косвенные улики — чушь собачья, записанная в моём блокноте. Недостаточно, недостаточно, недостаточно, недостаточно. В этом дворе доказательства — это всё. Без них никто не будет осуждён. А я… жду. Я резко вдыхаю.

Доказательства. Это. Все.

Я бросаю взгляд на аконит в своей руке. Засыхающие лепестки. Вспоминаю, как сам Каликс превратил дубинку моего отца в пластиковое конфетти. Моя грудь вздымается. В горле першит. Это глупая идея, но всё равно это идея.

— Ванесса, — предупреждает Каликс.

— У тебя нет доказательств. — Я перестаю думать и прижимаю ядовитый фиолетовый цветок к своей зияющей ране. Сначала он превращается в пыль. Потом обжигает. Ничто не сравнится с этими взрывами превращений или даже с ужасным жаром серебра. Скорее, это похоже на взрыв гранаты в моей плоти и костях. Я вскрикиваю, падая на колени. Волчий аконит вгрызается в мою руку. Глубже, глубже. Он сдирает с меня кожу изнутри. Я хватаюсь за запястье и проглатываю очередной крик.