Сибирь - Настя Полос

— Сдохни уже окончательно.

Слегка отклонившись назад, я навалилась всем весом на рукоять. Голова зараженного застыла, а потом плюхнулась вниз. Я проследила за траекторией ее движения, отбросила мачете в сторону и повернулась к Дмитрию.

Он стоял, выпрямившись, с гордым станом командира. Правая сторона лица испачкана в крови. Глаза смотрели прямо, беспристрастно. Идеальная маска воина, что прячет истинные чувства. Но только вот его кулаки сжимались и разжимались.

Он боится тебя. Ненавидит.

Монстр. Монстр. Монстр.

— Я продолжила испытывать образцы. Каждый день. Я меняла людей — живых людей! — каждый день. — Медленно переставляя ноги, я с каждым словом становилась все ближе к нему. — Разные зараженные, разные люди. Комплектация, возраст, цвет волос, глаз, образ жизни, — я говорила все громче и отрывистей, обнажая зубы. Дрожь в теле стала столь отчетливой, что моя голова покачивалась. — А когда Мила… когда моя Мила… умерла…

Я сделала судорожный вдох, вновь сжимая живот до красных отметин.

— Я продолжила с еще большим энтузиазмом. Я обескровливала себя, вводила свою кровь, меняла людей десятками за один день!

Дмитрий смотрел на меня, а я смотрела на него. Нас разделяло расстояние вытянутой руки, но с каждым новым словом я ощущала, как росла пропасть между нами. Дна в ней не было — она бесконечна.

— Каждый день я убивала десятки людей. Чтобы жили вы.

Я замолчала, наблюдая, как зрачки Дмитрия расширялись.

— Каждая жертва приближала меня к лекарству. Мои руки по локоть в крови, Дмитрий. Но я буду продолжать это делать, пока не создам вакцину. Я буду резать, буду пытать, буду их мучить! — Я вновь сорвалась, и Леон подошел ближе, погладив меня по плечу. — Пусть моя дочь смотрит на меня сверху, пусть видит, как ее мать опускается в ад, но я, — голос опустился до шепота, — я создам ее. Создам. Потому что не хочу, чтобы кто-то проходил через то же, что и я. Я не хочу, чтобы матери хоронили своих детей, дети — своих родителей. Я хочу жить в мире, где никто не будет бояться родить чудовище.

Я зажмурилась на мгновение, возвращаясь в тот день.

Хрусть. Хрусть. Хрусть.

— И, если для этого, — голос стал хриплым и чужим, — мне нужно уничтожить половину планеты — я сделаю это. Ради моей Милы.

Равнодушие во взгляде Дмитрия ранило хуже ножа. Я отвернулась, закрывая веки, чтобы непослушные слезы не потекли по щекам.

— Нам пора. Нас ждут в «Сибири». — А потом все же повернулась к нему. — Там вы узнаете, что такое настоящая жатва.

Глава 30

Дмитрий

За тюрьмой находилась впадина, плавно уходящая в высоты горной местности. Зимой здесь лежал снег, и если спуститься ниже по склону, то казалось, что небо и земля сливались в одну гладь. Ни начала ни конца. Только одно полотно, белоснежным покровом уходило в бесконечность. Летом же здесь расцветала зеленая сочная трава с полевыми цветами. Солнце мягко питало их, дожди смачивали почву, делая растительность еще гуще. Через десять лет здесь все еще будет лежать снег и цвести зелень.

И именно в этом месте, где бесконечность сходилась с началом жизни, мы похоронили Айзека.

Когда меня отвязали, и я смог сделать шаг, первое, что я сделал — ушел. Я не смотрел под ноги, чтобы не видеть крови своего друга. Не остановился, чтобы не видеть слез Янис, что новой волной катились с ее глаз. Не обернулся к Елене, которая единожды позвала меня.

Я просто шел в одном нательном костюме. Ногу пронзила боль, холод пробирал до костей, но я не останавливался. Миновав ворота, я пошел вдоль забора. Стопы утопали в снегу, но я продолжал путь. Пока не вышел к впадине.

Тогда я не стал спускаться, а просто остановился, глядя на уходящие лучи солнца, на то, как оно играло со снежной гладью, переливаясь искрами. И я упал на колени прямо в этот снег и дал волю всему горю, что одолевало меня.

Руки скрыли лицо, и я безудержно взвыл. Айзек — его убийство. Елена — ее избиение. Макс — предательство. Леон — безумие. Янис — страх.

Все сменяло одно, накладывалось на другое. Я же выплескивал агонию в полном одиночестве, никому не позволяя видеть слабость. В голове на повторе кружилось: «Если, если, если».

Когда решилась наша судьба? Когда этот кошмар нашел начало?

Ответы на эти вопросы били наотмашь, лишали чувств, сдавливали до боли грудь, что сотрясалась с неровными выдохами.

Я не мог выбрать самое страшное, произошедшее за какие-то двадцать четыре часа. Диссонанс путал разум. Вот Елена в моих руках — мягкая, теплая и ласковая. Ее губы встретили мои, чувства захлестнули с небывалой силой. А вот она — яростная, опасная и безумная, вгоняет скальпель в голову, говорит о том, как лишала и будет лишать людей жизни.

Вот женщина, что своей непохожестью вскружила мне голову, а вот, что каждый день вершит зло, считая его благом.

Каждый мог говорить, что на ней бремя. Оно страшное, но верное. Они говорят так, пока их родные: мужья, жены, дети… не оказываются на столе, где их жизнь беспечно забирают.

Самое страшное, что в Елене нет ни капли сострадания и чувства вины. Она считала свой путь праведным, служащим высшей цели.

Я провел в этом месте не меньше часа, а потом, ощутив обморожение, поднялся, стряхнул с себя остатки разбитости и побрел назад. В здание я вошел прямым, несгибаемым. Командиром.

Молча дошел до той самой камеры и, проследив взглядом по кровавому следу, увидел Айзека.

Меня больше не одолевала тоска, скорбь и боль. Воцарилась тишина вокруг и внутри. Не равнодушие, а обледенелость. Теперь, кажется, я лучше понимал Елену. Крики кончились, организм впадал в анабиоз, ведь только так можно выжить. Отключить чувства и действовать на автомате.

Елена сидела в углу другой камеры и смотрела на меня прямым, как и всегда, взглядом. Но впервые она дала мне увидеть то, что отражалось в ее душе. Настороженность, страх и… надежду. Мы замерли так на несколько минут, которые казались мне бесконечными.

Елена ждала моих слов и вердикта.

Но я не мог… Просто не мог. Я не мог смотреть на нее, говорить с ней. Меня можно посчитать трусом, сказать, что я ее избегал. Но, по правде говоря, меня волновало лишь то, что мой друг, мой названый брат лежал в стороне и медленно разлагался. Чтобы нас не связывало с Еленой, я должен был дать Айзеку хотя