Запахи и отвары. Дом на Медовой улице - Олария Скай
Его упрямство работало лучше любого настоя. Иногда мне даже казалось, что болезнь боится спорить с ним.
Дом менялся понемногу. В коридорах снова слышался смех — осторожный, но смех. На кухне повара снова спорили о соли и огне, и их голоса больше не были напряжёнными. Даже Гораций, старший конюший, вернулся к привычной манере громко рассуждать о том, что «лошади чувствуют, когда дом страдает», а потом с довольным видом добавлял, что теперь «они снова спокойны, значит, и мы успокоимся».
Мия весь этот месяц летала, как стрекоза. Не вокруг меня — вокруг замка. Адриан пристроил её к урокам этикета и элементарного ведения хозяйства, и если в первый день она шла туда с видом обречённого ягнёнка, то через две недели уже пыталась показать мне «приглашённый шаг» и едва не покатилась носом по полу. Но ей нравилось. Видно было, как она растёт на глазах. И я радовалась за неё — по-настоящему.
У меня была своя рутина: проверять настои, координировать служанок, следить за дыханием Рейнара. И хотя нос всё ещё капризничал после зимней травы, слух стал обострённее. Иногда я слышала, как он меняет позу, ещё до того как он сам понимал, что собирается двигаться. Он говорил мало, но день за днём становился разговорчивее — короткими фразами, небольшими шутками, редкими признаниями о том, что ему надоело лежать.
— Что сегодня?
— Прогулка. Три шага. — Уже четыре могу. — Начнём с трёх. Четвёртый — бонус.На третьей неделе он впервые рассмеялся — тихо, осторожно, будто проверяя, выдержит ли грудь. Всё выдержало.
Графиня поначалу заглядывала часто, но потом позволила себе отходить дальше, дольше, доверяя процесс мне и Маркену. Возвращалась она уже не с тревогой, а с лёгкой, почти невидимой надеждой в глазах.
Слуги привыкли к новому ритму. Один приносил воду, другой проветривал, третий приносил подушки. Они уже не шептались у дверей — снова разговаривали нормально, спорили, смеялись. Дом постепенно возвращал себе голос.
А мы с Адрианом… общались больше. Не специально — само собой. Он заходил проверить брата, задавал пару вопросов, иногда задерживался. Один раз даже принёс мне плед, потому что я зарылась в книги у кровати и, по его словам, выглядела «как человек, который собирается стать мебелью».
Дни текли. Тихо. Правильно.
Шум кухни, голос Мии, пытающейся красиво произнести слово «распорядитель», ворчание Горация в конюшнях, прогулки Рейнара, спокойствие графини, редкие, но меткие шутки Адриана — всё это смешивалось в один тёплый, живой фон, в котором замок наконец-то перестал звучать тревогой и снова стал собой. Работа, свет, обычные заботы, лёгкие разговоры, постепенное возвращение сил — и где-то между всем этим я поняла: дом снова живёт. И не просто ожил — он будто принял меня. А я его.
После недели такой ровной, мягкой жизни я проснулась с желанием куда проще всех этих забот: хотелось тепла, уюта и… булочек с древесником. Мир действительно вернулся на место — раз мне снова в голову лезут мысли о выпечке, а не о пропорциях отваров. Я поймала себя на улыбке и решила, что обязательно найду минуту и доберусь до кухни.
Но у судьбы, как оказалось, были свои планы.
Глава 31. Чай у графини Аделины.
Следующим утром за мной пришла служанка. Постучала едва слышно, будто боялась потревожить не только дверь, но и моё спокойствие.
— София… госпожа графиня просит вас на чай.Я застыла с травами в руках. «На чай» — со мной? Это звучало так, будто я здесь не травница, спящая полусидя у кровати наследника, а, прости боги, почётная гостья.
— Я… сейчас? — спросила я автоматически, хотя вопрос был лишний. — Да, госпожа ждёт, — служанка кивнула.Спина сама выпрямилась, руки пригладили платье, которое всё равно было мятой тряпочкой после ночных дежурств, но почему-то мне стало важно выглядеть прилично. На чай — так на чай.
Гостиную графини я видела впервые. Она была не роскошной, как я ожидала, а удивительно тёплой: мягкий дневной свет, простые садовые цветы, печенье с орехами, чайник, от которого поднимались тонкие струйки пара. Графиня Аделина поднялась, когда я вошла.
— София, проходи. Садись.Голос у неё был другой — не властный, не настороженный, а спокойный, по-человечески тёплый. Я села за небольшой круглый стол. Графиня сама налила нам чай; чашка тихо звякнула о блюдце, но в её руках не было ни одной дрожи. Женщина, которая держит весь дом, всегда держит себя так же уверенно.
Первые секунды мы просто молчали — не неловко, а скорее так, будто настраивались на один ритм разговора. И вдруг она сказала:
— Ты спасла моего сына.Я уже открыла рот, чтобы возразить — привычное «я просто делала свою работу» крутилось на языке — но графиня подняла ладонь, останавливая меня.
— Пожалуйста, не говори того, что собираешься сказать. Не надо. Другие пробовали — и не справились. Ты справилась.Сказано было без пафоса — просто правда, которую она слишком долго держала внутри.
— София, — продолжила она тише, — если бы не ты… я бы его потеряла.
Я опустила взгляд. Её искренность была настолько тяжёлой и чистой одновременно, что внутри что-то болезненно дёрнулось.
— Проси, — сказала она спокойно. — Что хочешь.
— Я… ничего не хочу, — выдохнула я.
— Значит, не сейчас. — Она едва заметно улыбнулась. — Но запомни: когда придёт время, просто скажи.
Тепло, которое подступило к горлу, трудно было назвать обычной благодарностью. Скорее чем-то вроде признания — ещё не принятия в семью, но точно шаг в ту сторону.
Разговор дальше потёк легко, без усилий. Графиня рассказывала о доме — о том, как непросто держать всё под контролем, пока сыновья взрослеют и каждый пытается вести себя как полноценный мужчина. О страхах, которые приходят тише всех, но сидят дольше остальных. О муже, о том, каким дом был раньше.
Потом перешла к сыновьям.
— Рейнар всегда был упрям, — сказала она с тёплой улыбкой. — Однажды залез на крышу. На самый конёк. И сидел там, как король мира. Адриан пытался его снять — они вдвоём умудрились перекричать весь двор. Слуги бегали за лестницей, а эти двое ругались, кто из них первый полез вверх.Я рассмеялась — слишком ярко представилось. Маленькие братья, маленькие бури, маленькие подвиги.
Потом она заговорила об Адриане.
—
