Дом грозы - Ксюша Левина

– Хорошо. Не буду, – спокойно соглашается он, целуя ее в макушку.

Нимее невероятно тепло. Тело горит там, где его касаются чужие руки, и это согревает, отказаться сейчас от его прикосновений – непозволительная глупость. Пользоваться Хардином не кажется чем-то неправильным.

– Расскажи мне еще про то, как ты ее любил. – Противореча самой себе, Нимея тревожит вновь открытую рану.

Нока слушает жадно, даже не думая о том, что эта откровенность может доставлять Фандеру боль. От каждого его слова внутри становится горячее, ведь наблюдать за чьими-то чувствами так волнующе. Особенно если представить, что любят не тебя. Просто Фандер Хардин рассказывает про какую-то там иную, к которой чем-то там воспылал. Это щекочет нервы. Неужели в любви есть что-то настолько прекрасное, раз его лицо становится таким одухотворенным, а на губах то и дело появляется улыбка? Голос теплеет, тело расслабляется. Любовь заставляет его доверять Нимее? Это ведь нелогично! Кому может такое нравиться?

Нимея то и дело задается вопросом «Что с ним происходит?», но сама уж точно не планирует принимать участие в этом безумии под названием «любовь». В каждом слове Хардина она видит слабость. А ее Нимее и так хватает в жизни.

Нет. Любовь – это чушь. Это видно по Хардину. Да. Кажется, он не сильно страдает от ее наличия, раз говорит так, словно выиграл мешок золота, а не разбитое сердце. Какая сопливая чепуха. Фу! Кому любовь вообще нужна? А теперь, Хардин, рассказывай еще! Мне чертовски интересно.

– Я знал ее с самого детства, мы жили рядом.

– В этих ваших красивых особняках на улице Авильо? – Она самодовольно и чуточку горько усмехается.

– Да. Представим, что она жила в особняке по соседству, у нас были сады, разделенные всего только забором…

Нимея знает, что по одну сторону от дома Хардинов был их собственный крошечный домишко, а по другую начинался центральный парк Бовале.

Сейчас он скажет что-то еще, и я его непременно остановлю. Еще немножко послушаю, и хватит. Совсем каплю, сладость его слов вот-вот станет совсем приторной.

– И она гуляла по этому саду в легких белых платьях? Читала книжки под старым мукатом и… – В голосе Нимеи проклевывается что-то очень похожее на истерику.

Скажи что-то еще, Хардин, и я закрою тебе рот.

– Нет. – Он вздыхает, опаляя дыханием макушку. Нимея, защищаясь от приятных мурашек, сжимается еще сильнее.

Руки Фандера на ее плечах приходят в движение и перемещаются на спину – становится теплее.

– Она лазала по деревьям и сводила с ума мою семью своими выходками. Она была самой смелой девчонкой в мире.

– И когда ты ее заметил?

– М-м-м… не знаю. Сразу? Я увидел ее в первый раз и будто подумал: «Вот черт, я влип». – Он глухо хохочет, и Нимея чувствует вибрацию. – Конечно, сразу я ничего не понял, но со временем стало очевидно, что влюбился. И что она создана, чтобы я ее любил… Не знаю уж, создан ли для нее я, это не важно. Безответная любовь тоже любовь.

И еще немного. Я послушаю еще чуть-чуть и остановлюсь.

– И ничего не сделал, чтобы сблизиться с этой девочкой? Даже в детстве?

– Нет. Я старше, и, когда она была ребенком, я был уже подростком. Потом она была подростком, а я уже студентом, и снова сближаться с ней было бы неправильно. К моменту, когда ей исполнилось восемнадцать, все окончательно пошло к чертям. Она уже знала, в каком мире живет, зачем ей мог бы быть нужен я? Таких, как я, она презирала, а я был нетерпим к таким, как она.

– Но не к ней?

– Нет, не к ней. Но я ревновал страшно, за это мне, пожалуй, стыдно, это выливалось не в самые хорошие поступки.

– Значит, у нее кто-то был, раз ты ревновал?

– Ну, грубо говоря, да. – Нимея хмурится, пытаясь сложить все ответы в одну историю.

Теперь она уже не уверена, что остановит Фандера, потому что ей слишком интересно, что будет дальше. Она не замечает, как задерживает дыхание, пока он говорит.

– Я никогда не уточнял, но то, что я видел, было красноречиво. Да и вообще, для ревности нужен не повод, а только богатая фантазия. Она выросла, стала красоткой, которую замечали все. У нее в любой момент мог появиться кто-то, но не я. И это неимоверно раздражало. Она могла выбрать кого угодно, но я в этом конкурсе не принимал участия – и этот факт убивал, если честно.

Какая невероятная любовь, ну просто нечто! Вот и все. Теперь он ее взбесил.

– И ты решил, что самая охренительная идея – это охотиться на нее по ночам? – восклицает Нимея, не в силах удержать себя в руках, и резко отстраняется от Фандера, отползает от него, как от потенциально опасного, садится в кровати, потом и вовсе с нее соскакивает. – Черт возьми, Хардин, ты больной ублюдок!

– Мне показалось, ты не хочешь об этом говорить…

– А теперь захотела! Черт… – Нимея сжимает пальцами виски и отходит к окну. Голова гудит, и хочется обхватить ее руками, словно та может расколоться пополам. – Ты… Почему все у тебя такое… извращенное, а? Почему в твоей голове все самое светлое становится каким-то грязным?

– А что я должен был делать? – Фандер подтягивается на руках и садится на край кровати.

Смотрит на нее беззлобно, обреченно, как на своего личного палача.

– Расскажи мне – что?

– Бросить все…

– Ради тебя? По-твоему любовь – это то…

– Не говори… так. – Она шепчет как-то вкрадчиво: сквозь слезы и болезненный ком в горле. – Не говори это слово…

– Нет уж, если ты завела этот разговор, слушай до конца, осточертело притворяться. Так что же, по-твоему, любовь выше семьи, убеждений, страны? Я не Энграм. Ясно?

– О да… ты определенно не Энграм!

– Я не делаю широких жестов, не бросаюсь на амбразуру, это не мое. Я не герой. Если любовь требует таких жертв, ни черта это не правильно. Да и ради чего, расскажи-ка? Ты бы радостно повисла на моей шее? Признала бы меня равным? Может, рассмотрела бы во мне человека? А я бы за это всего-то растоптал бы свою семью. Я все верно понял?

– Лучше было издев…

– Каждый раз, когда на охоте тебя ловил я, тебя не ловили другие. Ты не оказывалась в участках, не попадала к Ордену или декану на ковер. Раскрой глаза! Все, что тебе во мне не нравится, – моя раса. Остальное ты бы простила кому угодно, потому что по сути ничего особенного в моих поступках не было. Это не у меня, а у тебя проблемы с расизмом. И дружбой с моей матерью прикрываться не нужно, она не истинная, значит, не в счет. А уйти от нее я не мог. Ты знаешь, что было с матерью, когда Энграм ушел?

– Она расстроилась и…

– Отец рвал и метал из-за того, что она вырастила плохого сына. И после твоих слов об их отношениях я вижу, что он бы неминуемо забил ее до смерти, если бы я тоже ушел. Тогда я думал, что мать с отцом просто серьезно поругались, а его вспышка агрессии – это так, простая истерика, но теперь я знаю, что мать подвергалась его нападкам бесконечное множество раз на протяжении всей жизни. Я вообще не представляю, как она выжила. Моя мать стала изгоем и позором семьи, потому что вырастила такого сына, как Энграм, и единственным, кто защищал ее от отца, был я. Единственный нормальный ребенок. Если бы мама могла уйти, все было бы проще, но ты сама мне сказала, что у нее была причина оставаться. Пока отец был на свободе, я бы ни за что ее не оставил, даже приди ты ко мне среди ночи и признайся в бесконечной безграничной любви,