Хищное утро (СИ) - Юля Тихая

Мы молчали. Мой чай безнадёжно остыл и покрылся тонкой жирной плёночкой. Лира посмотрела в пасту, скривилась и выцепила пальцами креветку.

— Сходи к доктору, — предложила я. — Может быть, это стресс.

Она глухо засмеялась, а потом кивнула:

— Да. Может быть.

xxxv

Я думала о словах Лиры несколько дней, но так и не решилась пойти с этим к бабушке. Она, может быть, и разобрала бы по косточкам все интриги, настоящие и выдуманные, но попутно наверняка заставила бы меня погружаться в ту самую «политику», куда я не хотела лезть, пока только была возможность этого не делать.

Вместо этого я попыталась назначить встречу с Харитой Лагбе, но та была занята, — наверное, тянула жилы из Волчьей Службы, к собственным удовольствию и выгоде.

Дома же как-то всё стихло. Расследования меня касались мало; Става больше не приезжала. Горгульи так и стояли в мастерской, и Хероватый сиял в пространстве своей зелёной башкой — краска оказалась помимо прочего ещё и люминесцентной. Созданная Ксанифом змея наконец начала худо-бедно ползать, и в качестве поощрения я разрешила ребёнку покататься на Малышке и взяла его с собой в поездку в Новый Гитеб, где пришла пора поверять заводских големов у наших заказчиков.

Ёши вёл себя пристойно и даже, как оказалось, извинился перед бабушкой за резкость; правда, судя по её поджатым губам, извиняться у него получалось гораздо хуже, чем хамить. Теперь он провожал меня иногда долгим, задумчивым взглядом.

А, приехав из Гитеба, я обнаружила на своём письменном столе вырезанную из дерева фигурку. Она была не выше ладони и вырезана тончайше, так, что можно разглядеть каждое пёрышко в хвосте птицы и каждую каплю из тех, что образовывали разбивающиеся о землю струи воды. То ли девушка, то ли юноша, не понять, — тонкие запястья, длинные волосы, свободные рубашка и штаны, босые ноги, — человек улыбался светло и ясно, прикрыв глаза и ловя лицом солнце.

За пояс у статуэтки была вложена дудочка. Я не заметила её раньше, когда выбирала своё дневное отражение, а теперь видела ясно. Наверное, это был Сказитель; тот самый, которого в классике изображают седобородым старцем с лежащей на коленях цитрой.

Я — и Сказитель? Ерунда. Но фигурка была восхитительная, и я переставила её бережно на полку, пробежалась пальцами по перьям птицы, коснулась легонько невесомых веток цветущего вишнёвого дерева. Что-то во мне смеялось, и смех становился искрами и лепестками.

А с Ёши мы толком не разговаривали — до самой субботы.

Амрис Нгье был мечтатель: вот главное, что знает о нём каждый колдун. Он хотел, говорят, построить новый прекрасный мир, в котором найдётся место и двоедушникам, и колдунам, и детям луны; он видел чарующее будущее, в котором все наши различия оставались в прошлом, а важным было лишь то, что между нами общего.

По правде говоря, почти всё, что мы знаем об Амрисе — слухи и легенды, рассказанные полушёпотом; а действительно важных вещей о нём никто и не знает толком.

Колдовские летописи не сохранили не только его даты рождения и происхождения, но даже — имени Рода: ни на одном из островов как будто бы никогда не слышали о семействе Нгье, а сам Амрис появился откуда-то из пустоты, когда нанял в порту острова Мкубва корабль, пообещав морякам заплатить вдесятеро за плавание на материк.

В те года между двоедушниками и колдунами не было практически никаких отношений: только самые северные из Родов, Бишиги и Вилль, делили с мохнатыми море, — да и те общались с волчьими послами, не покидая палубы. В Кланах рассказывали про нас дурные, глупые сказки, а среди колдунов находились те, кто верили, будто «оборотники» воют на луну и теряют разум, превращаясь в зверя. И, конечно, когда странный Амрис Нгье сошёл на берег материка, о нём судачили и болтали, а потом — забыли, рассудив, что где-то там он и сгинул.

Но он не сгинул. Он купил треугольник земель от шестнадцатого колена Змеицы до рубежного поста на западе и Одинокой скалы на востоке, и там, среди меандров реки, холмов и заболоченных полей, в стороне от всех трасс и удалении от будущей железной дороги, построил свой Университет, который тогда ещё назывался частной старшей школой.

Первые годы это был один унылый корпус учебного здания и что-то вроде мрачной, возведённой наспех деревни, преподавали там только языкознание, а среди учеников была всё больше целеустремлённая беднота, у которой не было шанса попасть в более престижное заведение. Амрис преподавал сам и нанял лектрису из лунных, а на следующий год — старого филина-заклинателя; слухи о школе прокатились по миру, и среди учеников появились сперва лунные, а затем и отчаявшиеся от островной жизни колдуны.

Школа росла и росла, пока не стала Университетом, — сейчас уже третьим из всех по величине и престижу. Благодаря Амрису Нгье колдуны стали бывать на материке, а на острове Вилль даже появилось с годами посольство двоедушников.

Сам Амрис, говорят, кончил плохо: его идеи о единстве народов назвали чернокнижием, а самого его убили. Но дело его живёт, а выросший вокруг университета Огиц стал для многих из нас новым домом.

Из уважения к памяти Амриса и его вкладу все Старшие, постоянно проживающие в городе, и некоторые другие колдуны читают в университете маленькие спецкурсы по близким себе дисциплинам. Мастер Тибор Зене изучал со студентами классический эпос, мастер Серхо Иппотис читал искусство транзактного анализа движения небесных тел, а я вела практикумы у двух небольших групп, на которых мы пытались разобраться в материалах и конструкциях. С архитекторами мы сравнивали мосты со скелетами горгулий, а с инженерами моделировали согласованное движение конечностей. Придумывали они, а плела чары — я, потому что без дара Рода Бишигов они, конечно, не могли бы подчинить материю.

Я увлечённо разбирала с ребятами, почему же всё-таки нашу модель лошади из картонных трубок и пластилина заваливает на бок и корёжит, и не сразу поняла: щекочущее ощущение в лопатках — это потому, что за мной наблюдают.

Сперва, конечно, подумала о плохом: напряглась, кинула импульс чар сопровождающим меня сегодня Птичкам; потом развернула немного корпус и незаметно поддёрнула рукава, чтобы увидеть в подточенном ритуальном зеркале в запястье мелкое отражение.

И с удивлением узнала в наблюдателе Ёши.

Он был в коридоре и смотрел на меня через стекло кабинетной двери. Сидел на подоконнике с ногами, в привычном ворохе гладких тканей; на коленях — что-то вроде