В плену у ректора (СИ) - Миленина Лидия

Про себя Герберт подумал, что рискует. Все же, если Лэрис придет в нормальное состояние, основной рычаг воздействия на Эдиан пропадет.

Останется только любовь. И добрая воля.

Или не останется.

— Если она станет высшим вампиром, то потом… артефакт сможет вновь сделать ее человеком? — спросила Эдиан, когда он позднее рассказал о визите магистра.

— Вероятно. По словам Броуди — я еще поспрашивал его, вопрос весьма любопытный, мне самому интересно — был один случай, что из обращенного вампира сделали высшего, а потом опять человека, когда добрались до магической жилы.

— Тогда да, — ответила Эдиан. — Пусть этот вампир переливает ей свою кровь.

Спустя полтора месяца…

— Мамочка, милая, ты не волнуйся, у нас все хорошо. Я даже не думала, что он такой заботливый окажется… Ну прости меня, как мне еще было поступить? Мне нужен был огонь, а кроме Герберта… я никого с собой не представляю…

Эдиан сидела на табуретке, которую велела принести в «предбанник» возле палаты, где содержалась ее мать. Почти два раза в неделю она приходила сюда и рассказывала маме обо всем, что с ней происходит. Ей казалось, что, если просто говорить, как в детстве, делиться с мамой своими делами и заботами, то рано или поздно она вспомнит себя и свою дочку. Одной крови высшего вампира может быть недостаточно, нужно что-то еще.

И этим «чем-то» Эдиан считала такое простое общение. Одностороннее, рвущее душу, выворачивающее наизнанку. Но она из раза в раз приходила сюда.

Прежняя Лэрис не одобрила бы внебрачную связь с Гербертом, поэтому почти всегда Эдиан словно оправдывалась перед ней. Объясняла и рассказывала о своих мотивах, и даже об отношениях с Гербертом, которые стали главное и неотъемлемой частью ее жизни.

И сдвиги были. Бывшая Лэрис больше не кидалась на решетку при виде Эдиан. Не пыталась добраться до ее горла. Просто сидела в глубине своей палаты и смотрела на дочь непонимающим удивленным взглядом. И Эдиан думалось, что это хорошо. То ли кровь магистра Броуди, который щедро делился ею с Лэрис два раза в неделю, действительно постепенно превращала ее в высшего вампира. То ли ей, Эдиан, удалось немного «приручить» низшего вампира.

По щеке протекла невольная слеза при виде малочтопонимающего взгляда мамы.

— А по учебе тоже все хорошо! Смотри! — стряхнув слезу улыбнулась Эдиан. Подняла ладонь, зажгла на ней сноп яркого пламени, скрутила из него небольшой вихрь, потом дунула, чтобы погасить.

— Мне подчиняются все стихии, я научилась исцелять многие болезни!

И вдруг Лэрис встала со своей кровати. Подошла к решетке и уставилась на Эдиан. Эдиан на всякий случай сделала шаг назад. Знала, что Герберт, наверняка, наблюдает за ними, и он будет волноваться, если вампирша окажется слишком близко к его сокровищу.

Но вампирша опять не повисла на решетке, не протянула в сторону Эдиан крючковатые хищные пальцы. Она просто подняла руку и приложила ее к виску, как человек, который смутно начал что-то вспоминать.

— Эдиан… дочь… — вдруг неуверенно сказала он глухим, как из-под земли, голосом. — Я хочу погулять.

И замолчала.

Эдиан хотелось броситься к ней, как-то обнять через прутья решетки. Но она уже научилась хорошо владеть собой и не поддаваться опасным порывам. Просто сдерживаемые слезы радости потекли по щекам.

— Мамочка, милая, ты меня узнала? — прошептала она. Ей не верилось, что мама, наконец, назвала ее по имени, признала дочерью.

— Я хочу на улицу! — вдруг зло бросила Лэрис, развернулась и сердито отошла в дальний конец палаты. Больше она к Эдиан не оборачивалась.

Эдиан еще пыталась говорить с ней, просила ответить. Но теперь это было бесполезно. В душе все равно билась нежданная и от этого особенно сильная, золотая радость. Радость, которой не верится.

Свершилось. Кровь высшего вампира и рвущие Эдиан душу разговоры, принесли свои плоды.

Эдиан с трудом заставила себя выйти. В коридоре ее ждал Герберт. Он нередко приходил ее встречать после свиданий с матерью — знал, что Эдиан плачет после этого. А его касания и твердый голос, в котором лишь при виде Эдиан появлялись бархатные нотки, всегда ее успокаивал.

Увидев ее лицо, он все понял сразу. Прижал к груди ее голову, накрыл затылок большой теплой ладонью.

— Герберт, она меня узнала! Она хочет погулять! — захлебываясь сказала Эдиан и вцепилась в его плечи. — Ты представляешь себе?

— О прогулке пока не может быть и речи, — ответил он. — Но… пожалуй, начинает получаться.

— Я понимаю! Но потом, потом, если все пойдет, как надо, мы ведь выведем ее на улицу? — спросила Эдиан, подняв на него взгляд и с мольбой заглядывая в черные глаза.

— Хорошо, — усмехнулся Герберт. В его лице скользнуло напряжение. Эдиан знала его причину. Если ее мама станет хотя бы относительно нормальной — пропадет основной рычаг его давления на нее.

И была по-настоящему благодарна, что он все это позволил.

На самом деле ему было нечего бояться. Эдиан была намерена не просто вернуть матери разум. Она всерьез собиралась сделать из нее человека.

— Поехали, — сказал Герберт и взял ее за руку. — И хватит слез на сегодня. Я везу тебя в Морнгейм-холл не для того, чтобы ты плакала. А чтоб ты насладилась тем местом, где ты выросла.

Да, в тот день они ехали в имение Эдиан, права на которое она теперь с полной гарантией получит по достижении совершеннолетия. После суда над дядей и его заключения в тюрьму, распорядителем имения стал нынешний официальный опекун — то есть Герберт. И он обещал, что за оставшиеся годы распорядится землями и особняком так, как того пожелает Эдиан. В пределах разумного, ведь Эдиан и сама осознавала, что мало что понимает в управлении своего наследства.

А хотела она лишь, чтобы там все было, как в его детстве. Чтобы особняк поддерживали в жилом состоянии — так они с Гербертом смогу приезжать туда на выходные. Чтобы арендаторы жили хорошо, как при ее отце, возделывали землю. Чтобы цвели сады, а рыбаки на речке по-прежнему ловили больших блестящих рыб морроу.

Герберт обещал, что все это можно устроить. Первый раз ехать в имение он ее не пустил. Они поругались, Эдиан возмущалась, кидалась подушками и огненными шарами. Но ему все было непочем — как всегда. И их внезапном союзе по-прежнему был один начальник — Герберт. Прослышав, что дядя управлял имением из рук вон плохо — то есть выжимал из арентадоров последние средства, велел сделать пристройки к особняку, чтобы сдавать их, как гостиничные номера и тому подобное, он опасался, что Морнгейм-холл сильно изменился в худшую сторону. Поэтому первый раз Герберт съездил туда один.

Вернулся мрачный, отказался дать подробные объяснения, мол хватит с Эдиан уроков и домашних заданий, нечего думать еще и об этом. Но обещал, что через неделю там наведут порядок, и он отвезет Эдиан в родное гнездо.

С того момента прошла как раз неделя. А с момента заключения дяди под стражу — две. Когда за дело брался черные ректор все происходило ловко и споро. Это Эдиан хорошо выучила.

Глава 30

На границе владений Морнгейм Эдиан натянула поводья. Они с Гербертом оба предпочитала верховую езду долгой и нудной тряске в карете.

Эдиан вообще заметила, что если не сопротивляться тому потоку, что постоянно неудержимо делал их все ближе и ближе, то между ними можно найти немало общего. И вообще… жизнь с Великим Магистром была комфортной. Она чувствовала его любовь — любовь, которой зрелый мужчина может любить совсем юную девушку — бережная, достаточно ревнивая, но исполненная желания и учить, и заботиться. Он как-то ненавязчиво окружил ее приятной атмосферой, в которой она чувствовала себя надежно укрытой от большей части проблем.

Конечно, порой у них сильно искрило. В основном — из-за строптивого и упрямого нрава Эдиан. Ей хотелось критиковать некоторые его решения, которые она считала слишком жесткие. Упираться, когда он принимал решения за нее — это было основной причиной конфликтов.