Убийство Вампира Завоевателя - Карисса Бродбент

может существовать здесь, на вершине этих двух миров.

Конечно, я уже не могла смотреть на этот вид так, как тогда. Не то чтобы я не видела его по-своему — не то чтобы я не переживала его по-прежнему, может быть, даже глубже, чем в тот день. Теперь я ощущала мир вокруг себя во всех смыслах, его присутствие окутывало меня со всех сторон. Каждая зазубренная плоскость скалистых утесов — серая, накат прибоя — зеленый, пыльная, сухая, щекочущая голени трава — тусклое золото.

Мне не о чем было скорбеть. Я приобрела больше, чем потеряла. Так бы я сказала любому, кто спросил бы меня.

Но втайне, в той части себя, которую я старалась не признавать, мне не хватало возможности увидеть это. Иногда, когда я приходила сюда, я пыталась вызвать в памяти это воспоминание — воспоминание о зрении, когда мне было десять лет.

— Ты отвлеклась, Силина, — сказала Зрячая Мать, и я наклонила голову вперед. Мы шли по каменистым тропинкам вдоль скал, плотно натягивая плащи от соленого ветра, который жалил щеки.

Она была права. Я была рассеяна.

— Я прошу прощения.

Я услышала теплую улыбку в ее голосе.

— Тебе не нужно извиняться. Вознесения — это сложно. И я знаю, что вознесение Раэт было особенно тяжелым для тебя.

Именно это я всегда ценила в Зрячей Матери, с самого детства. Она была грозной, властной, строгой — да. Но при этом она была доброй, теплой, присутствующей. Я так нуждалась в этом, когда встретила ее. Я и сейчас чувствую, что нуждаюсь в этом.

По этой причине я не стала пытаться ей лгать.

— Я боролась с этим, — призналась я.

— Раэт сейчас живее, чем когда-либо. Но я знаю, что ты это понимаешь.

— Да.

Вознесение, а не смерть. Никогда не смерть. Арахессены не верили в смерть, только в изменения. Как потеря глаз не означает потерю зрения, так и потеря сердцебиения не означает потерю жизни.

И все же трудно было не оплакивать того, кто существовал теперь только как воздух, земля и вода, в которых не было места ни воспоминаниям, ни мыслям, ни переживаниям, делающим человека человеком.

— Что тебя так беспокоит, Силина? — спросила Зрячая Мать.

Я не ответила, и она тихонько рассмеялась.

— Ты всегда была загадочной. Даже когда мы тебя нашли.

— Я… — Я тщательно подбирала слова. — Я чувствовала, что судьбы Раэты можно было избежать, и я ношу в себе горечь по этому поводу. Это мой груз, а не Аши.

— Дело не только в Раэт.

Я не ответил. Я не мог придумать, как это сделать, чтобы не показаться обиженным. Может, потому, что так оно и было.

— Имя Ткачихи, Силина, просто говори, что думаешь. — Зрячая Мать ласково потрепала меня по плечу, покачав головой. — Это не допрос.

— Я не люблю озвучивать мысли, которые этого не заслуживают.

— И я уверена, что Акаэи благодарна тебе за благочестие. Но не обижайся на меня.

Мои зубы заскрипели, как всегда, непроизвольно, когда я думала о выстреле, который был так близок к тому, чтобы сделать, но не сделала.

— Я мог бы покончить с этим тогда, — сказал я после долгого раздумья. — У меня был четкий выстрел в него. Я собирался выстрелить.

— Почему ты этого не выпустила стрелу?

Мне не нравилось, когда Зрячая Мать так поступала — задавала вопросы, на которые уже знала ответ, только для того, чтобы заставить нас произнести их вслух.

— Потому что Аша приказала мне вернуться.

— И поэтому ты действительно не вернулась?

Я сделала паузу и повернулась к ней. Зрячая Мать продолжала идти.

— Продолжай, — сказала она. — Почему Аша велела тебе вернуться?

— Она почувствовала, что у нас мало времени для бегства.

— Это не единственная причина. — Зрячая Мать тоже остановилась и повернулась ко мне. — Арахессены существуют только для того, чтобы быть архитекторами судьбы, которую укажет нам Ткачиха. Мы не судьи. Мы не палачи. Мы — последователи воли богини Акаэи и последователи неизвестности.

Мои щеки вспыхнули — я была раздражена тем, что мне это объяснили, и смущена тем, что Зрячая Мать, которой я так восхищалась, видимо, сочла нужным это объяснить.

— Я знаю, Зрячая Мать. И я приверженец этого.

— О, я знаю, что это так, Силина. Именно поэтому я говорю тебе об этом. Потому что ты преданная Арахессен. Сестра нитей. Дочь Ткачихи. И я знаю, что ты боролась с этим. Думаю, по причинам, которые не понятны даже тебе самой.

— Здесь так много страданий, — сказала я. — Дело не только в Раэт или Аше, дело в…

— Это напоминает тебе, — сказала Зрячая Мать, — о твоем собственном прошлом.

Мне стало стыдно за защитный гнев, который вскочил во мне при этих словах.

— При всем уважении, Зрячая…

Она подняла руку. Это движение, казалось, воздвигло между нами стену — ее присутствие упиралось в мое.

— Тебе не нужно соглашаться или спорить со мной. В конце концов, неважно, считаешь ли ты меня правой или нет. У тебя была более долгая жизнь за стенами Крепости, чем у большинства Арахессенов. Я знаю, что это было трудно для тебя. В некотором смысле это поставило под угрозу твое обучение — и я с гордостью могу сказать, что ты это преодолел.

Мое лицо было горячим. Мне не нравилось думать об этом. Прошло много времени с тех пор, как мне приходилось защищаться от многочисленных обвинений в том, что я никогда не стану хорошим Арахессеном, потому что к тому времени, как я попала сюда, я была уже очень стара.

— Твое прошлое привило тебе сильное чувство справедливости. Это делает тебя сильным воином, твердым в своих убеждениях. Но это также означает, что ты борешься с реальностью, в которой нет добра или зла в этом мире, как нет добра или зла в нас. Только то, что положено судьбой.

Я хотела бы сказать, что она не права. На протяжении многих лет я пыталась выбить из себя это качество, ту часть, которая была так одержима справедливостью и праведностью. И по большей части у меня это неплохо получалось.

Не существовало морального добра или зла. Было только то, что было предначертано судьбой, и то, что не было. То, что было правильным по нитям, сотканным нашей богиней, и то, что было отклонением от того, что должно быть. Судить о том, что есть что, было не в нашей власти.

Я едва не подпрыгнула, когда теплая рука коснулась моей щеки. Ласка Зрячей Матери была короткой и нежной.

— У тебя доброе сердце, Силина, — сказала она. —