Лиза Смит - Души теней

На Елену снова надели веревки. Она шла, связанная, с кляпом во рту, мимо ревущей и смеющейся толпы. Молодой Дрозне восседал на жутко неудобном на вид золотом диване, а Дамой стоял между хозяевами. Вид у него был напряженный. Елене очень хотелось импровизировать — как в детстве, когда она играла в школьном спектакле и в последней сцене «Укрощения строптивой» бросила в Петруччо цветочный горшок, обрушив декорации. Но сейчас все было серьезно. На кону стояли свобода Стефана и жизни Бонни и Мередит. У Елены пересохло во рту.

Она поймала подбадривающий взгляд Дамона. Он как будто уговаривал ее быть мужественной, причем без всякой телепатии. Интересно, бывал ли он в подобных ситуациях?

Получив удар от одного из стражников, она вспомнила, где находится. На ней был «подобающий» наряд, позаимствованный из гардероба замужней дочери доктора Меггара. В помещении одежда казалась жемчужно-серой, а в багровом солнечном свете стала лиловой. Она не надела шелковую нижнюю рубашку, так что спина была обнажена. В соответствии с обычаем, она встала на колени и коснулась лбом очень грязного узорчатого ковра, не доходя нескольких шагов до старейшин. Один из них плюнул в нее. Вокруг взволнованно шумели, отпускали шутки, бросали в нее всякий мусор — фрукты были слишком дороги для таких целей, а вот сушеный навоз — нет. Когда Елена поняла, что именно в нее бросают, на глазах выступили слезы.

Быть мужественной, напомнила она себе, не решаясь даже посмотреть на Дамона.

Пока толпа развлекалась, один из старейшин отодвинул кальян, встал, развернул свисток и зачитал непонятные Елене слова. Казалось, это будет длиться вечно. Елена, стоя на коленях и уткнувшись лицом в ковер, чувствовала, что ей не хватает воздуха.

Наконец свиток убрали. Молодой Дрозне вскочил и высоким, истерическим голосом, используя разнообразные эпитеты, рассказал историю рабыни, напавшей на собственного хозяина (Дамона), чтобы освободиться, а потом посягнувшей на главу его семьи (старого Дрозне) и его скромные средства к существованию — повозку и нахальную ленивую рабыню. Все это привело к смерти его брата. Елене показалось, что он обвиняет в случившемся леди Ульму.

— Вы знаете рабыню, о которой я говорю. Она такая ленивая, что с собственного глаза муху не смахнет, — кричал он в толпу, отвечавшую новыми оскорблениями и новыми залпами в сторону Елены, потому что леди Ульмы здесь не было.

Наконец молодой Дрозне закончил рассказывать, как эта наглая девица (Елена), носящая штаны, словно мужчина, схватила бесполезную рабыню его брата (Ульму) и уволокла ценную собственность (и все сама, ага) в дом крайне подозрительного целителя (доктора Меггара), который отказался ее выдать.

— Я понял, что больше никогда не увижу ни брата, ни его рабыни, — визжал он, каким-то образом не сорвав голос в течение всего выступления.

— Раз рабыня такая ленивая, ты должен радоваться, — крикнул какой-то шутник из толпы.

— Неважно, — голос этого толстого человека, его манера говорить, как на похоронах, и тяжелые паузы, подчеркивавшие важные слова, напомнил Елене Альфреда Хичкока. Из-за этого дело казалось намного важнее, чем раньше. Этот человек был облечен властью.

Оскорбления, бомбардировка навозом и даже смешки затихли. Толстяк явно был местным «крестным отцом». Его слово решит судьбу Елены.

— С тех пор, — он говорил медленно, то и дело бросая в рот золотые конфетки неправильной формы, стоявшие перед ним в огромной чаше, — молодой вампир Дамиен компенсировал, и весьма щедро, материальный ущерб. — Тут он внимательно посмотрел на молодого Дрозне, — поэтому его рабыня, Альена, которая и начала все эти беспорядки, не будет схвачена и выставлена на публичные торги. Она признает свою вину, принесет извинения и получит то наказание, которого заслуживает.

Елена была в шоке. Может быть, дело было в дыме кальянов, плавающем на уровне ее лица, но от слов «публичные торги» она чуть не упала в обморок. Она даже не подозревала, что такое может случиться. Вспыхнувшие в мозгу картины были… неприятны. Еще она обратила внимание на то, что толстяк неправильно назвал их с Дамоном имена. Это было удачно. Даже если слухи об этом маленьком приключении дойдут до Шиничи и Мисао, те не поймут, о ком идет речь.

— Приведите рабыню, — закончил толстяк и сел на груду подушек.

Елену подняли и протащили вперед. Опустив глаза, как примерная рабыня, она увидела позолоченные сандалии и на удивление чистые ноги.

— Ты слышала? — «Крестный отец» все еще чавкал конфетами. До ноздрей Елены донесся божественный аромат, и рот затопила слюна.

— Да, сэр, — она не знала, как к нему обращаться.

— Называй меня «ваше превосходительство». У тебя есть что сказать в свою защиту? — неожиданно спросил он.

Ответ «зачем спрашивать, если все решено заранее?» замер у нее на губах. Этот человек был значительнее, чем все, кого она встречала в Темном Измерении. Да и в жизни вообще. Он слушал людей. Он даже выслушает, если рассказать ему о Стефане. Потом, немного придя в чувство, она поняла, что он все равно не станет ничего предпринимать. Кроме, конечно, тех случаев, когда он сможет получить с этого прибыль, или победить врага, или накопить сил.

Но он может стать союзником, когда она вернется освобождать рабов.

— Нет, ваше превосходительство. Мне нечего сказать.

— Ты хочешь пасть ниц и попросить прощения у меня и у мастера Дрозне?

— Да, — это было первое слово из роли Елены.

Она выдала заранее составленное извинение, только раз запнувшись в конце. Она стояла так близко, что видела золотые блестки на лице толстяка, на коленях и в бороде.

— Очень хорошо. Назначаем этой рабыне десять ударов ясеневыми палками в назидание другим. Приговор приведет в исполнение мой племянник Клод.

21

Началось столпотворение. Елена подняла голову, не зная, стоит ли и дальше изображать покорную рабыню. Старейшины болтали друг с другом, тыкали пальцами, махали руками. Дамон держал «крестного отца», который, кажется, собирался принять участие в церемонии.

Толпа кричала и улюлюкала. Кажется, назревала новая драка — между Дамоном и людьми «крестного отца». Особенно тем, кого звали Клод.

У Елены кружилась голова, она улавливала только отдельные фразы.

— Шесть ударов, и мне обещали, что этим займусь я, — кричал Дамон.

— Ты думал, эти мелкие сошки говорят правду? — кричал кто-то другой, наверное Клод.

А разве сам «крестный отец» не был такой же сошкой? Пусть побольше, пострашнее и поэффективнее. Он так же подчинялся вышестоящим, разве что не портил свои мозги травкой. Елена поспешно опустила голову, когда он на нее взглянул.