Вернись, я все прощу. Дракон передумал разводиться - Таня Драго

свеж и напоен ароматами мокрой земли и хвои, что хотелось набрать его побольше в лёгкие и сохранить на зиму, как варенье.

Я стояла у окна кухни, любуясь этой послегрозовой красотой и одновременно помешивая чай из каких-то очередных трав Иванара, когда заметила знакомую фигуру, крадущуюся от амбаров к дому с таким видом, словно она только что совершила ограбление века или, на худой конец, украла луну.

Мой сын Илиран шёл, пытаясь скрыть улыбку, которая так и светилась на его лице, как маяк в тумане. Попытки выглядеть обыденно у него получались примерно так же успешно, как у павлина — притвориться воробьём.

— Сын, — позвала я, когда он вошёл в кухню, стряхивая с себя капли росы, — ты где был всю ночь?

— В амбаре, мама, — ответил он, и румянец на его щеках стал ярче утренней зари. — Нас с Эйлани… заперло во время грозы.

«Заперло». Как будто гроза — это такой хитрый персонаж из сказки, который специально устраивает романтическую западню для молодых людей.

Я внимательно посмотрела на сына, отмечая этот предательский румянец, блеск в глазах и общий вид человека, которому только что объяснили смысл жизни и подарили ключи от вселенной.

— Только заперло? — поинтересовалась я с интонацией следователя, ведущего дело о пропавших драгоценностях короны.

Илиран смущённо отвёл взгляд, словно в углу кухни вдруг появилось что-то необычайно интересное — может быть, танцующие мыши или портрет покойной бабушки, внезапно ожививший.

— Мы говорили, — пробормотал он. — О… многом.

Пауза после «о» была такой значительной, что в ней можно было бы разместить небольшую библиотеку или, на крайний случай, целое стадо овец.

— И о семейном даре тоже? — спросила я тихо, и голос мой стал серьёзным.

Он кивнул, и в этом кивке читалась вся решимость молодого человека, готового сражаться с драконами за свою возлюбленную:

— Она должна была знать. Я не хочу тайн между нами.

Я отложила ложку и повернулась к нему всем телом. В этот момент предо мной стоял не мой мальчик, который ещё вчера возился с чертежами и механизмами, а взрослый мужчина, принявший важное решение.

— Ты влюблён, Илиран, — произнесла я.

Это не был вопрос. Это было утверждение.

— Что мне делать, мама? — И вот он снова стал моим мальчиком, растерянным и ищущим совета. — Её отец никогда не одобрит. Она мне многое рассказала. Её отец терпеть не может моего. И… считает меня похожим.

Я вздохнула так глубоко, что, кажется, вдохнула половину утреннего воздуха нашего поместья.

— Но ты и правда очень похож, — сказала я честно. — Внешне.

Сходство между отцом и сыном действительно было поразительным — тот же профиль, та же посадка головы, те же глаза. Если бы не знать их характеров, можно было бы подумать, что они вылеплены из одного куска глины одним и тем же скульптором.

— А что делать? — продолжила я, и в голосе моём зазвучали нотки древней материнской мудрости. — То же, что делают все влюблённые с незапамятных времён — бороться за своё счастье.

Илиран посмотрел на меня с выражением человека, получившего благословение на великий подвиг, и я поняла: мой сын готов штурмовать любые крепости ради своей Эйлани. И пусть один из этих драконов — его собственный отец, живущий теперь в нашем сарае.

Бертран прибыл в поместье “Шишковый рай” с видом полководца, готовящегося к решающей битве, и с повозкой, настолько нагруженной подарками, что она напоминала передвижную лавку или, в лучшем случае, караван, направляющийся к султану с данью от покорённых народов.

Подарки были подобраны тщательно. Однако едва Бертран переступил порог дома, как его планы рухнули, причем, на него самого.

Он заметил взгляды.

О, эти взгляды!

Илиран и Эйлани смотрели друг на друга так, словно только что изобрели новый способ общения исключительно при помощи глаз, и этот способ был в тысячу раз эффективнее всех известных языков мира.

Бертран нахмурился так грозно, что брови его практически слились в одну сплошную линию недовольства. В этот момент он понял: дочь не просто не собиралась выполнять отцовские планы по захвату рецептуры и секретов шишкового производства — она умудрилась влюбиться! И не в кого-нибудь, а в сына надменного дракона, разорившего когда-то его брата!

Ситуация требовала немедленного вмешательства.

— Эйлани, дорогая, — произнёс он, — нам пора возвращаться. У меня для тебя важные новости.

“Важные новости” прозвучало примерно так же зловеще, как “последние слова приговорённого” или “завещание умирающего короля”.

Илиран и Эйлани переглянулись ещё раз — на этот раз взгляд был полон отчаяния влюблённых, которых разлучают жестокие обстоятельства. Эйлани кивнула.

Перед отъездом Бертран отвёл дочь в сторону, за угол дома, где росли особенно пышные кусты роз — словно даже для серьёзного разговора нужна была подходящая декорация.

— Я заметил, как ты смотришь на него, — начал он без предисловий, голосом инквизитора, предъявляющего обвинение в ереси.

— Отец, пожалуйста, не начинай… — Эйлани напряглась, как струна, готовая лопнуть от чрезмерного натяжения.

— Ты знаешь моё мнение о семействе Анмира, — продолжал Бертран неумолимо. — Их репутация…

— Это несправедливо! — впервые в жизни Эйлани перебила отца, и голос её зазвучал с силой, которая удивила их обоих. — Илиран совсем не такой, как его отец!

Бертран моргнул от неожиданности — его покорная дочь вдруг превратилась в львицу, защищающую своих детёнышей.

— А что, если он точно такой же? Что, если он использует тебя, чтобы добраться до наших торговых связей?

Эйлани вспыхнула с яркостью факела, зажжённого в полной темноте:

— Как ты можешь так думать? По себе судишь? — И тут она нанесла удар, который попал точно в цель: — Ты-то хотел добраться до рецептов Телианы! Илиран хороший! Он изобретатель, творец!

Бертран на мгновение растерялся — получить отповедь от собственной дочери было последним, чего он ожидал. Но