Хлоя Нейл - Завеса

— К тебе?

— Батончик-мюсли мне никак не помог. Ты голодна?

Если он и сомневался, вести ли меня к себе, то никак это не продемонстрировал.

Наверное, это не очень хорошая идея. Особенно, когда я так близко к краю.

* * *

Когда мы подошли к зданию, у двери Лиама сидел черный кот. Я решила не быть суеверной, особенно, когда он почесал его за ушами, и кот прижался к его руке.

— У тебя кот?

— Нет, — ответил он, когда кот поспешил прочь, наверняка в сторону более сочных пастбищ. — Думаю, это уличная кошка. Я вижу ее раз в несколько недель. Уверен, она считает себя охранником.

— Кошки гуляют сами по себе, — согласилась я.

Мы вошли, поднялись по лестнице в его квартиру.

— Я переодену футболку, — сказал он. — Сделаешь нам что-нибудь выпить? В холодильнике есть лед.

Пусть прийти сюда было не лучшей идеей, но я не собиралась отказываться от Напитка сейчас, после такого дня. Я обошла барную стойку и проверила запасы. Ром, бурбон, водка, виски. Бутылочка горькой настойки, бутылка абсента «Хербсэнт». Выход был только один.

Я оглянулась на него.

— Сазерак[19]?

Казалось, его впечатлило предложение.

— Давай, — сказал он и ушел в спальню.

Я нашла два стакана, налила туда немного «Хербсэнта», ополоснула и вылила в раковину. У него был сильный привкус лакрицы.

Я оставила стаканы на стойке, отнесла серебряный шейкер на кухню в другом конце комнаты. В маленьком пластиковом ведерке в морозилке был ледяной куб, от него уже откололи несколько кусочков. Я закинула парочку в шейкер, снова закрыла дверцу и встала.

Мой взгляд переместился в спальню, где Лиам, одетый только в джинсы, доставал футболку из комода.

Его тело состояло из мускулов, обтянутых кожей, немного блестящей от пота. Широкие плечи переходили в сильные руки, плоский живот с прессом, у него была тонкая талия и скульптурная грудь. Каждый дюйм его тела — твердые, выпуклые мускулы, как будто он был вырезан из камня… если не обращать внимания на рваный шрам на его левой руке, кусок сморщенной кожи между плечом и локтем.

Я отвернулась и неловко пошла к бару.

Может, сделаю себе двойной, подумала я, добавляя виски, сахар из блюдца и горькую настойку в стаканы.

Лиам вернулся в гостиную, открыл маленький холодильник. Заглянув туда, он вытащил стеклянный противень, заглянул под фольгу и посмотрел на меня.

— Будешь запеченую курицу?

В ответ мой желудок заурчал, и он ухмыльнулся.

— Посчитаю это за «да», — он достал две маленькие тарелки из шкафчика и разделил курицу на двоих.

Я села на барный стул и поставила его напиток напротив своего.

— Где ты достал курицу? — мясо, особенно свежее, было не так уж легко достать в Зоне.

Лиам подошел к стойке.

— У Мозеса есть друзья. Я иногда приношу ему электронику, а он со мной расплачивается. Я не очень-то часто готовлю, но умею запекать курицу. Но готовлю я у Элеоноры, ее кухня лучше моей.

— Меня удивляет, что Сдерживающие разрешают Мозесу хранить его вещи.

— Они считают его барахольщиком. Хотя такой он и есть, — добавил он и поставил тарелку передо мной. Порция была маленькой. А когда я посмотрела на противень, то поняла, что он разделил между нами всю курицу.

— Но это еще не все. Еще один пример невнимательности Сдерживающих к деталям.

Он взял кусочек курицы, откусил и проглотил.

— Не подумал спросить, вилка не нужна?

— Нет, спасибо, — мне не нужно было, чтобы что-то вставало между мной и курицей. Я оторвала кусочек мяса и закрыла глаза, наслаждаясь вкусом. — Черт, Куинн. Это чудесно. Спасибо, что угостил.

— Сазерак тоже неплох, — сказал он, но при это хмуро поставил стакан. — Только вот не уверен, что мне он вообще нравится. Не люблю вкус ликера.

Я рассмеялась.

— Так зачем ты сказал его сделать?

Он пожал плечами.

— Это как будто вернуться в предвоенный Новый Орлеан. И ты была так горда собой.

Я фыркнула и вернулась к ужину.

* * *

Какое-то время мы ели, болтали о Пара, о войне. О вещах, которые люди в Зоне, по крайней мере в Квартале, обсуждали обычно. Когда мы доели курицу и помыли посуду, я попыталась сменить тему разговора.

— Так чем ты занимаешься, когда не работаешь?

Мы вернулись к бару. Я забрала другой Сазерак, а он выбрал бурбон со льдом.

— Навещаю Элеонору. Играю в карты с Викторией или Марией, в зависимости от того, кто дежурит.

— Элеонора мухлюет? — спросила я, думая о том, что он рассказывал про Мозеса.

— Не со мной, — он остановился. — По крайней мере, мне кажется, что нет.

— Она часто выигрывает?

Его глаза сузились, пока он обдумывал это.

— Вообще-то, да. На прошлой неделе я отдал ей плитку шоколада.

— Ну, мухлеж того стоил.

— Я и тебе могу достать.

Мне не стоило так открыто демонстрировать нетерпение.

— Можешь?

Шоколад, как и жвачку, смели с полок магазинов и расхватали в домах. А то, что осталось, сохранилось не очень хорошо — шоколад, жара и влажность не дружили.

— Элеонора иногда получает посылки. Одна из моих кузин, ее внучка, живет в Вашингтоне и посылает ей вещи.

— Не откажусь.

— Посмотрим, что мне удастся сделать, — он встал и подошел к маленькому шкафу у плетёного дивана.

— Ты спрашивала, что мне нравится делать. Мне нравится музыка, — сказал он. Открыв шкаф, он вытащил сотню виниловых пластинок. Перебрав их, он вытащил одну, достал ее из упаковки и положил на граммофон.

Осторожно, двумя пальцами, он поставил иголку на пластинку. Лиам убрал упаковку в сторону, и какой-то мужчина нежно запел о любви и страсти. У него был чуть грубоватый голос, будто любовь сломала его.

Лиам повернулся ко мне.

— Не хочешь потанцевать?

— Я… что?

Он подошел ко мне, как ирландский воин, и протянул руку, его глаза сверкали, как драгоценные камни. Я уставилась на его руку с длинными пальцами, затем посмотрела на него.

— Это хорошая идея?

— Нет, — ответил он, улыбаясь. — Но я давно не танцевал, и, похоже, что ты не плохо двигаешься.

— Я родилась и выросла в Новом Орлеане, — сказала я, спрыгнула со стула и взяла его за руки. — Конечно же я умею танцевать.

Лиам притянул меня, одной рукой он держал меня за руку, другую положил мне на талию. Глядя мне в глаза, он начал раскачиваться под музыку. И делал он это чертовски хорошо. Он чувствовал ритм, добавлял немного вольности, чтобы танец отличался от котильона семиклассников, и достаточно самоконтроля, чтобы танец не напоминал о разгульной ночи на улице Бурбон.

Не знаю, сколько звучала песня, наверное, не больше трех-четырех минут. Но когда я положила голову ему на грудь, и он обнял меня, хотелось, чтобы эта песня никогда не заканчивалась. Его руки оградили меня от всего в мире.