Мелисса Марр - Любимый грешник

Она постаралась придать голосу спокойную интонацию:

— Я уже взрослая, бабуль. Я не хочу убегать и скрываться.

— Ты не понимаешь, — начала бабушка.

— Вообще-то, понимаю. — Эйслинн взяла ее за руку. — Правда, я действительно понимаю. Они ужасны, я знаю. Но я не хочу провести свою жизнь, прячась от мира из-за них.

— Твоя мать была такой же, глупенькой, уверенной, что у нее все получится.

— Правда? — Голос Эйслинн оборвался.

Бабушка никогда внятно не отвечала на вопросы о последних годах жизни мамы.

— Если бы она не вела себя так, — с горечью продолжала бабушка, — она до сих пор была бы с нами. — Голос ее звучал слабо, она казалась не просто усталой, а изнуренной, изможденной. — Я не вынесу, если потеряю еще и тебя.

— Я не собираюсь умирать, бабуль. Она ведь умерла не из-за фейри, она…

— Ш-ш. — Бабушка посмотрела на дверь.

Эйслинн вздохнула:

— Они не могут услышать меня здесь, даже если они прямо за дверью.

— Ты не можешь этого знать. — Бабушка расправила плечи. Теперь она выглядела не как измученная старая женщина, а как строгий воспитатель, который все детство внушал Эйслинн необходимость дисциплины. — Я не позволю тебе совершить глупость.

— В следующем году мне будет восемнадцать, — возразила Эйслинн.

— Прекрасно. А до тех пор ты живешь в моем доме, а значит — и по моим правилам.

— Бабушка, я…

— Нет, — отрезала бабушка. — С сегодняшнего дня — в школу и обратно. Можешь брать такси. Будешь постоянно докладывать мне, где ты находишься. Больше никаких прогулок по городу. — Морщинки на ее хмуром лице слегка разгладились, но решительность ее не ослабла. — И так до тех пор, пока они не перестанут ходить за тобой. И прошу тебя, не спорь со мной, Эйслинн. Я не смогу снова пройти через это.

На это Эйслинн нечего было сказать.

— А как же Сет? — Тихо спросила она.

Выражение лица бабушки смягчилось.

— Он так много значит для тебя?

— Да, — ответила Эйслинн и в ожидании прикусила губу. — Он живет в поезде. Стальные стены…

Бабушка посмотрела на нее и, наконец, уступила:

— Такси туда и обратно. И оставайся внутри.

— Обещаю. — Эйслинн обняла ее.

— Понаблюдаем еще какое-то время. Они не смогут достать тебя в школе или здесь, да и в доме Сета тоже. — Бабушка кивала, словно составляла список относительно безопасных мест. — Если ничего не изменится, ты перестанешь вообще выходить из дома. Ясно?

И хотя Эйслинн чувствовала свою вину за то, что не сказала бабушке о ее ошибочной убежденности в безопасности школы и дома Сета, она постаралась придать своему лицу нейтральное выражение и просто сказала:

— Ясно.

На следующий день, в понедельник, Эйслинн ходила по школе как лунатик. Кинана не было. Других фейри тоже. Она видела их снаружи, на ступеньках к входным дверям, видела их на улицах, пока ехала в такси, но внутри школы ни одного из них не было.

Неужели он уже получил все, что хотел? И теперь все закончилось?

Судя по тому, что говорила Дония, ставить точку явно было рановато, но Эйслинн не могла думать ни о чем другом, кроме пробелов в памяти. Она хотела знать — нет, ей необходимо было знать, — что там еще произошло. Только об этом она и думала, переходя из класса в класс.

В середине дня она сдалась и вышла на улицу через главный вход, не заботясь о том, кто мог это увидеть.

Эйслинн спускалась по ступенькам, когда заметила его: Кинан стоял на другой стороне улицы и смотрел на нее. Он так улыбался, словно был безумно рад ее видеть.

Он мне скажет. Я спрошу, и он все мне расскажет. Он должен . Она почти бегом бросилась к нему, уворачиваясь от проезжающих по улице машин. Она даже не осознавала, что он невидим, пока он не спросил:

— Значит, ты действительно видишь меня?

— Я… — Эйслинн запнулась. Слова, которые она собиралась сказать, чтобы получить такие необходимые ей ответы, застряли в горле.

— Смертные не видят меня, пока я сам этого не захочу.

Кинан говорил спокойно, будто они обсуждали домашнее задание, а совсем не то, из-за чего ее могли убить.

— Ты видишь меня, а они, — он указал на парочку, выгуливающую собаку, — нет.

— Вижу, — прошептала Эйслинн. — Я всегда видела фейри.

В этот раз сказать этому ему было намного сложнее. Фейри пугали ее с тех пор, как она себя помнит. Но никто из них не пугал ее так, как Кинан. Он был королем всех тех жутких созданий, которых она избегала всю свою жизнь.

— Пройдемся? — Предложил он, хотя они и так шли по улице.

Кинан преобразился в то, что теперь Эйслинн называла его обычной «иллюзией» — медное мерцание его волос потускнело, утих шелест ветра в ветвях деревьев. Она молча шла рядом с ним, раздумывая над тем, как ей спросить о том, что ее интересовало.

Они только-только миновали парк, как она повернулась к нему и выпалила:

— А ты?… А мы?… Секс, я имею в виду…

Он понизил голос, будто собирался посвятить ее в самую страшную тайну:

— Нет. Я отвел тебя домой, проследил, как ты вошла в дверь, и все. Когда закончился праздник, и все ушли, мы остались одни…

Эйслинн вздрогнула.

— Твое слово, — потребовала она, надеясь, что он не настолько жесток, чтобы солгать. — Мне нужно знать. Пожалуйста!

Он успокаивающе улыбнулся ей, и Эйслинн почувствовала аромат диких роз, свежескошенного сена и лесных костров — того, чего она никогда в жизни не видела, но сейчас была уверена, что не ошибалась.

Кинан торжественно кивнул:

— Даю тебе слово, Эйслинн. Я поклялся тебе, что твои желания станут моими, пока я жив. Я всегда верен своим клятвам.

— Я так боялась. В смысле, не то чтобы я думала, что ты мог бы… — Она замолчала и скривилась, осознав, что только что пыталась сказать. — Это просто…

— То, что ты могла бы ожидать от фейри, так? — Кинан криво ухмыльнулся, вид у него был абсолютно нормальным как для короля. — Я читал истории смертных о нас. Большинство из них весьма правдивы.

Эйслинн с силой втянула носом воздух, ощутив на языке странный летний аромат.

— Но фейри, которым… я принадлежу, так не делают. — Кинан ответил на несколько поклонов других невидимых фейри кивком головы и сверкающей улыбкой. — Мои фейри не занимаются ничем подобным. Мы ничего не берем без согласия.

— Спасибо… То есть, я рада. — Она чуть не обняла его, в восторге от облегчения. — Тебе не понравились эти слова, верно?

— Верно.

Он рассмеялся, и Эйслинн показалась, что весь мир обрадовался.

В ней самой радость била через край. Я девственница! Эйслинн понимала, что ей предстоит еще многое обдумать, но сейчас все мысли занимало одно только это простое, но такое важное предложение. Ее первый раз должен быть чем-то особенным, запоминающимся, и это должен быть ее выбор.