Лотос и роза - Марья Зеленая
Лян взял что-то из мешочка и опустился на колени за ее спиной. Виктория ощущала его присутствие, тепло его тела на расстоянии нескольких дюймов.
Он молчал, но она знала, что он смотрит. На ее спину. На свежие раны и шрамы от прошлых побоев.
Плечи съежились от стыда. От того, что он видел правду ее жизни. Правду, которую она так старательно скрывала от всех.
Но Лян ничего не сказал. Лишь взял чистую ткань, смоченную в воде, и начал осторожно промывать раны.
Прикосновения были бережными. Легкими, как касание пера. Виктория сидела, едва дыша. Чувствовала прохладу влажной ткани на воспаленной коже. Тепло его дыхания, когда он склонялся чуть ближе.
Потом он взял что-то другое, с резким травяным запахом. Мазь. Начал наносить ее на раны. Жгло. Не сильно, но ощутимо.
— Больно? — спросил он.
— Терпимо, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Он продолжил работать.
Как странно. Чужой мужчина прикасался к ее обнаженной спине — и она не боялась. Не сжималась. Не ждала боли.
Ничего похожего на то, что она чувствовала, когда к ней прикасался муж.
Только тепло его ладоней. Осторожность в каждом прикосновении.
Лян не брал. Не требовал. Просто исцелял.
Он закончил с мазью. Виктория слышала, как он берет полоски ткани, разворачивает их. Потом аккуратно наложил повязки на самые глубокие раны, обмотав ее плечи и верхнюю часть спины. Повязки были не слишком тугими, но и не слишком свободными.
— Можете одеться, — наконец сказал он.
Виктория подтянула пеньюар на плечи. Ткань задела повязки, и она поморщилась, но боль была уже не такой острой. Завязала пояс. Руки все еще сводило от напряжения, но она справилась.
— Я закончила.
Лян повернулся к ней.
— Отдохните. Вам нужно восстановить силы.
— Простите, что причинила вам столько хлопот. Я... не знаю, как вас благодарить...
— Не нужно благодарности.
Виктория посмотрела на свои руки. Пальцы подрагивали, и она не могла унять эту дрожь. Среди всего хаоса в голове один вопрос жег сильнее ран на спине — не напрасно ли все это было.
— Женщины... Двадцать женщин...
— Двадцать семь, — поправил Лян, и что-то теплое промелькнуло в его глазах. — Все живы. Мы вывезли их в безопасное место.
— Слава Богу! — прошептала Виктория, и слезы покатились из глаз.
Хоть что-то хорошее, что-то настоящее вышло из этого кошмара. Двадцать семь жизней спасены. Все было не зря.
Лян протянул ей лоскут чистого хлопка. Виктория взяла ткань, вытерла слезы. Но облегчение сменилось тревогой.
— Я должна вас предупредить. Ричард... он знает.
— Что знает?
— Что я говорила с вами. Встречалась с вами в саду. Ли Мэй... моя горничная... он допрашивал ее. Угрожал высечь, и она рассказала ему. О том, что мы встречались тем утром, когда он отправился в рейд.
Лян медленно кивнул.
— Значит, капитан Кэрроу знает…
— Да. Он будет искать вас. Вы должны уехать. Скрыться. Я не хочу, чтобы из-за меня вы...
Лян остановил ее легким движением руки.
— Я знал, на что иду, — спокойно сказал он.
— Но...
— Не волнуйтесь. Капитан Кэрроу меня не найдет.
Виктория хотела что-то сказать, но на веки неожиданно навалилась тяжесть. Мысли начали расплываться.
— Я... я так устала... — пробормотала она.
— В отваре были семена лотоса и кислого финика, — пояснил Лян. — Они помогут вам уснуть. Тело само исцеляется во сне.
Он помог ей лечь обратно на циновку, осторожно, чтобы не потревожить раны. Подложил под голову свернутую одежду. Накрыл серой накидкой.
— А вы... — пробормотала Виктория, едва ворочая языком. — Где будете спать?
— Здесь, на полу. Буду рядом.
Буду рядом.
Два простых слова, но они значили больше, чем клятвы, данные в церкви три года назад.
Сон поглощал ее постепенно. Боль притупилась, отступила куда-то далеко. Звуки за стеной стали тише, пока не исчезли совсем. Мысли таяли одна за другой.
Осталось лишь ощущение безопасности. Впервые за... месяцы? Годы? С тех пор, как она вышла замуж?
Я хочу остаться здесь. С ним. В этой крошечной комнате. Навсегда.
Мысль была абсурдной. Невозможной. Опасной.
Но Виктория была слишком утомлена, чтобы ее испугаться. Поэтому она просто приняла эту мысль. Позволила ей быть. Укрылась ею, как той серой накидкой, и погрузилась в сон.
* * *
Виктория открыла глаза. Тело болело, но боль была терпимой, тупой. Молочно-белый свет проникал сквозь бумажную ставню. За стеной слышались незнакомые голоса, в воздухе разливался запах жареного масла и специй.
У окна стоял Лян с бритвой в руке, склонившись над медным тазом.
Виктория замерла, наблюдая.
Он смочил полотенце в воде, провел им по передней части головы. Потом начал брить — медленно, аккуратно, натягивая кожу свободной рукой.
Момент интимности, личный ритуал, который она не должна была видеть.
Виктория хотела отвернуться, но не могла. Что-то завораживающее было в этом действии. В этой сосредоточенности. В том, как лезвие скользило по коже, оставляя за собой чистый след.
Закончив, Лян ополоснул бритву, положил на полку. Провел рукой по темени, проверяя гладкость. Взял полотенце, вытер остатки воды.
Повернулся и увидел, что она смотрит.
Виктория покраснела и отвела взгляд.
— Простите. Я не должна была...
— «Сохрани волосы — потеряй голову. Сохрани голову — потеряй волосы», — Лян усмехнулся краешком губ. — Маньчжуры захватили Китай двести лет назад. И заставили мужчин носить косу. Кто отказывается — тому голову с плеч.
Он повесил полотенце на гвоздь, повернулся к ней. В его глазах плескалось что-то глубокое, темное.
— Так они напоминают, что покорили нас. Что наши головы принадлежат им.
Что-то сжалось в груди. Виктория видела китайцев с косами каждый день. Считала, что это просто обычай. Не думала, что за этой прической стоит история унижения и насилия. Не думала, что каждое утро, взяв бритву в руки, Юньфэй вспоминает, что его народ побежден.
— Принесу еды. — Лян развернулся и вышел.
Виктория осталась одна. Тишина навалилась сразу, как только закрылась дверь. Осознание ударило холодной волной:
Я провела ночь с посторонним мужчиной.
Щеки вспыхнули. Хор голосов зазвучал в голове — матери с ее вечным «что люди скажут»; Ричарда: «Ты меня опозорила»; миссис Пембертон и всего приличного общества:
«Испорченная! Недостойная! Падшая!»
Но следом другая мысль, яростная: «А что я должна
