Карен Монинг - Тайна рукописи

В три часа утра я смогла заснуть, предварительно открыв дверцу шкафа и включив свет по всей комнате и в ванной.

Рурк Роки О'Баннион родился в семье ирландских католиков, в грязи и бедности, и единственным его наследством оказались гены, давшие ему силу, выносливость и телосложение кулачного бойца еще до восемнадцатилетия. По тому, как он выглядел, кто-то мог бы заключить, что он «черный ирландец», однако испанской или меландженской крови в нем не было, скорей уж среди его предков оказался житель Саудовской Аравии, привнеся нечто дикое, темное и свирепое в линию О'Баннионов.

Роки родился в городе, контролируемом двумя ирландскими криминальными семьями, враждующими между собой – Хеллоранами и О'Кирни. Рурк О'Баннион пробился на самый верх своего круга, но этого ему оказалось недостаточно. Его амбиции простирались куда дальше – он хотел заполучить все. Однажды ночью, когда Роки было двадцать восемь лет от роду, все помощники Хеллоранов и О'Кирни и члены их семей, сыновья, внуки и беременные жены были убиты. Двадцать семь человек умерло в одну ночь, они оказались застрелены, взорваны, отравлены, зарезаны или задушены. В городе еще никогда не происходило ничего подобного. Группа безупречно орудовавших киллеров сработала повсюду – в ресторанах, домах, отелях и клубах, убийства произошли практически одновременно.

«Ужасно», – говорили многие. «Классная работа», – говорили другие. «Чисто сработано», – соглашались практически все, включая полицейских. На следующий же день внезапно разбогатевший Роки О'Баннион, чемпион по боксу и кумир множества молодых парней, покинул ринг и взялся контролировать различные предприятия, ранее принадлежавшие Хеллоранам и О'Кирни. Он заботился о работягах, о представителях низов общества, чьи надежды и банковские счета были практически на нуле, зато телевизоры и мечты были огромными, – и вел себя как герой, несмотря на свежую кровь на руках и группу бывших боксеров и преступников, которых втащил в бизнес вслед за собой.

То, что Рурк О'Баннион был «чертовски привлекательным» мужчиной, никому не вредило. Роки имел репутацию совратителя и дамского угодника, однако к его чести нужно сказать, что он никогда не нарушал своего собственного правила: не спал с чужими женами. Никогда. Человек, который не уважал ни чужую жизнь, ни закон, трепетно относился к таинству брака.

Я упоминала, что он был ирландским католиком? По городу бродила шутка, что в детстве О'Баннион прогулял школу именно в тот день, когда священник рассказывал о десяти заповедях, поэтому маленькому Роки достался лишь сокращенный конспект: «Не возжелай жены ближнего своего, но прибери к рукам все остальное».

Несмотря на столь колоритное описание, которое я получила от Бэрронса, чтобы ознакомиться с нашим третьим «гостеприимным» хозяином – и предполагаемой жертвой, как я начала вскорости думать, – я все равно оказалась не готова к тому, чтобы встретиться с противоречивой личностью – Роки О'Баннионом.

– Эй, Бэрронс, – сказала я. – Я совсем не думаю, что обворовать этого парня было бы хорошей идеей.

Я видела немало фильмов про мафию. Нельзя безнаказанно ограбить Крестного отца, – если, конечно, ты хочешь прожить еще достаточно долго и относительно счастливо. За мной и так охотилось множество страшных персон.

– Этот мост мы сожжем, когда доберемся до него, мисс Лейн, – ответил Иерихон.

Я взглянула на Бэрронса. Жизнь становилась все более странной. Сегодня он выбрал из своей невообразимой коллекции «ламборгини кантач», одну из трех моделей «вульф», что вышли в свет.

– Я думала, что в пословице говорится «когда преодолеем этот мост», Бэрронс, а не наоборот. Чего ты добиваешься, – чтобы все придурки, вампиры, эльфы и мафия этого города охотились за мной? Сколько раз, по-твоему, я должна перекрашивать волосы? Я не буду краситься в рыжий. И точка.

Как бы я ни любила яркие цвета, я не хочу превращать свою голову в апельсин!

Он рассмеялся. Чистый, неудержимый смех был такой редкостью для этого резкого, сдержанного типа, что я застыла и уставилась на выражение его лица.

– Забавно, мисс Лейн, – сказал Бэрронс. А потом добавил: – Хотите сесть за руль?

– А? – Я задохнулась. Да что с ним такое? С тех пор как я спустилась вниз, а это было незадолго до одиннадцати, одетая в неудобное платье Фионы, – когда я первый раз натянула его через голову, то несколько минут стояла, размышляя, не пропитано ли оно каким-нибудь ядом, от которого растворится вся моя кожа, – Бэрронс вел себя странно. И я просто не понимала почему. Он был... ну... игривым, другого слова я подобрать не могу. И пребывал в крайне веселом расположении духа. Он казался пьяным, но ум его работал так же остро, как и всегда. Если бы речь шла о каком-то другом человеке, я могла бы подумать, что он накачался наркотиками и теперь пребывает в состоянии измененного сознания. Но Бэрронс был слишком прагматичен для этого, его наркотиками были деньги, сила и власть.

Однако Иерихон был настолько наэлектризован жизнью, что воздух вокруг него практически потрескивал и шипел.

– Просто шучу, – сказал Бэрронс.

И это тоже выходило за рамки его обычного поведения. Иерихон Бэрронс не был склонен к юмору.

– Неумная шутка. Я мечтала сесть за руль... «ламборгини».

– Не можете произнести «кантач», мисс Лейн? – С его неопределимым акцентом это слово звучало как «каннташш» и казалось еще более непонятным.

– Могу, – раздраженно ответила я. – Но не буду. Мне мама не разрешает.

Он покосился на меня.

– Почему же, мисс Лейн?

– Потому что ругательство остается ругательством, вне зависимости от языка, которому оно принадлежит, – гордо сказала я. Я знала, что означает «кантач». Мой папа привил мне любовь к скоростным машинам. Я была маленькой семилетней девочкой, а он таскал меня с одного шоу экзотических машин на другое, за неимением сына, который мог бы разделить его страсть. Мы с ним вдвоем пронесли через годы страстную любовь ко всему быстрому и сверкающему. Итальянское «кантач» было почти эквивалентом английского «о... фигенная телка», именно такое впечатление, впрочем, и производила эта машина, однако я не видела причин произносить эти слова вслух. Раз уж я не могла спастись от прогрессирующей ненормальности моей жизни, я хотела сохранить хотя бы честь и достоинство.

– Похоже, вы разбираетесь в машинах, мисс Лейн, – пробормотал Бэрронс.

– Немного, – скромно ответила я.

На данный момент это признание было единственным, к чему подходило слово «скромно». Мы начали переезжать железнодорожные рельсы, и от тряски мои бедра подскочили вверх, а платье, облепившее мою фигуру как желе, поползло в том же направлении. Ладно, иногда мне не удается сохранить честь и достоинство. Иногда половина Дублина может лицезреть мою обнаженную грудь, и единственное, что меня утешало при воспоминании о вчерашней встрече с сексуально-смертоносным эльфом, – я была твердо уверена, что благодаря навеянным им чарам никто ничего не заметил.