Самый синий из всех - Екатерина Бордон

друг другу косички и делиться сокровенным, но, когда с вами происходит нечто такое, что пережили мы, вполне нормально стать ближе. А с Лерой все наоборот. Она как будто начала меня ненавидеть еще сильнее. Вот только за что?

Тор опирается на сцену и машет нам, подзывая.

– Лера, для вас няня – родной человек. Покажите свою уязвимость. А вы, Саша, как-то продемонстрируйте заботу: голосом, действием. Приобнимите ее за плечи, по волосам погладьте. Давайте еще раз.

Фу-у-у… Только этого не хватало.

Мы возвращаемся на сцену. Я уже не чувствую себя здесь музейным экспонатом, выставленным на всеобщее обозрение, но до легкости и комфорта далеко. Тем более теперь, когда на меня смотрит Андрей. Может, мне было бы проще, не играй я древнюю полуразвалившуюся старуху? Да уж, какой разительный контраст с Лериной ролью! Сегодня она порхает по сцене и выглядит идеально, но говорит совершенно искусственно. Я ей не верю, и Тор, кажется, тоже. Он пытается быть вежливым и терпеливым, но заметно нервничает: скручивает сценарий, барабанит пальцами по подлокотникам кресел, тянет себя за волосы.

– Ладно, стоп. Сделаем перерыв.

Я спрыгиваю со сцены и устало плетусь в самый конец зала. Падаю в кресло и закрываю глаза, откинув голову на спинку. Я почти не спала ночью, а до этого весь вечер отбивалась от дурацких маминых вопросов типа «А что это за ма-а-альчик?».

Я волновалась за Оксану.

Что, если… что, если это я виновата в произошедшем? Если это мои слова о том, что у Оксаны и Каши что-то есть, как-то подтолкнули Егора? Нет, я его, конечно, не оправдываю, но и себя тоже.

Кресло рядом тихо скрипит.

– Умоляю, просто дай мне немного посидеть в моем углу печали и отчаянья, – со вздохом говорю я. Но вместо Каши мне отвечает единственный человек, чей голос я по-настоящему хочу слышать:

– Правда хочешь, чтобы я ушел?

Я подскакиваю и открываю глаза. Андрей сидит рядом, откинув голову на спинку своего кресла так, что наши лица оказываются друг напротив друга. Как близко…

– Нет, – честно отвечаю я.

Свитер темно-зеленого цвета идет ему просто невероятно, челка снова падает на глаза, словно провоцирует: ну же, прикоснись…

– Не клеится сегодня?

Я киваю. Не клеится в принципе, но ему этого знать не стоит.

– Кажется, мне эта роль совсем не подходит. Я, если честно, чувствую себя глупо.

– Фраза «не бывает маленьких ролей», я так понимаю, тебя не взбодрит?

Я в ответ корчу недовольную рожицу, и Андрей тихо смеется. Интересно, это нормально – ощущать столько счастья только потому, что кого-то насмешила?

– Легко тебе говорить, – ворчу я. – Твоя-то роль тебе идеально подходит.

– Ты про роль высокомерного аристократа с манией величия?

– Да, – отвечаю я, и мы оба смеемся. Наши лица почти касаются друг друга. Стоит только потянуться к нему губами и…

На мое лицо падает чья-то тень.

– О чем болтаете? Так весело, что даже завидно.

Голос Леры действует, словно душ из кубиков льда. Она стоит рядом, уперев руки в бедра.

– Андрей давал мне кое-какие советы насчет роли, – говорю я и недовольно хмурюсь. Почему мой голос звучит так, будто я оправдываюсь?

– Вот как? Я тоже хочу послушать. Всегда готова… м-м-м… узнать альтернативное мнение.

Она протискивается между рядами и садится перед Андреем, сложив руки на спинке кресла. Если я коснусь ее, будет ли она сиять? Или чувство, которое она испытывает к Андрею, – это что-то другое?

Мне становится неловко.

– Андрей, идите сюда! – зовет Тор, и Андрей с видимым облегчением оставляет нас с Лерой. Мы провожаем его взглядами.

– Не слишком ли вы двое сблизились? – холодно спрашивает она, разглядывая ногти.

– С чего мне обсуждать это с тобой? Мы же не подружки.

Я выделяю голосом последнее слово, и Лера сердито поджимает губы. Какое-то время она буравит меня взглядом, а затем как бы невзначай бросает:

– Кстати, Окси сегодня ночует у меня. Мы с ней решили, что так будет лучше.

Иголки ревности вонзаются так глубоко, что я едва не шиплю от боли. Лера расплывается в удовлетворенной улыбке и, клацнув замком, раскрывает круглое зеркальце.

– Каша тоже в порядке, – с каменным лицом говорю я. – Если тебе вдруг интересно.

Лера поправляет прядь волос и захлопывает зеркальце. Клац!

– Неинтересно.

После репетиции я все-таки набираюсь смелости и опять звоню Оксане, но мне отвечают только длинные равнодушные гудки. Она не хочет говорить со мной? Но почему? Я, наверное, единственная в мире неудачница, которая умудрилась потерять подругу, едва ее обретя. Причем по совершенно непонятной причине.

Я захожу домой и с порога попадаю в теплые объятия ароматов. Пахнет домашним печеньем! Когда я была маленькой, мама часто пекла, но с рождением Ксю этой доброй традиции пришел конец. Зато появились новые классные традиции: например, слюнявые обнимашки в коридоре. Я сажусь на корточки и протягиваю руки, а Ксю радостно заползает мне на колени. От нее тоже пахнет уютом и песочным тестом. Вот бы она навсегда осталась такой…

Мама порхает на кухне, напевая очередной супер-пупер хит времен своей молодости. Что-то про седую ночь. Буйные кудри безжалостно укрощены заколкой и невидимками, а в ушах поблескивают золотые сережки с голубыми камушками. Кажется, новые, я таких не помню.

– Классные сережки, – бормочу я.

Мама оборачивается. Ее лицо светится, а руки едва ли не по локоть измазаны какой-то белой массой, похожей на взбитые сливки.

– Папа подарил! – говорит она, сияя широкой гордой улыбкой. И только после этого здоровается: – Привет.

Я заглядываю ей через плечо. Кухонный уголок выглядит так, словно кто-то пытался погасить пожар огнетушителем: стопки немытых тарелок и чашек, кастрюли, сковородка на плите и даже стена покрыты белыми брызгами. С тихим «чмок» капля крема срывается на пол, и мама смеется.

– Представляешь, миксер взбесился! Вот что случается, когда пытаешься сделать взбитые сливки сама вместо того, чтобы купить их в магазине.

Она снова заливается смехом, а я недоуменно приподнимаю брови. Кажется, у кого-то передоз эндорфинов. Это точно не алкоголь, мама его терпеть не может, а значит…

– Купили билеты и забронировали отель! – замирая от счастья, выдыхает она.

Так я и знала. Я выдавливаю из себя кислую улыбку, и мама, неправильно ее истолковав, поддразнивает:

– Что, уже жалеешь, что не едешь с нами?

Я шлепаюсь на стул и прислоняюсь щекой к прохладной поверхности стола. Столько всего случилось в последнее время, что я не то чтобы забыла о семейных проблемах, а, скорее, отодвинула их на задний план. Пф-ф-ф, «семейные проблемы»… Звучит так, словно мне уже сильно за тридцать,