Хозяйка пряничной лавки - Наталья Шнейдер
Пахло здесь, как и вчера — сытным хлебным духом. Нюрка вдохнула воздух так, будто собиралась наесться им на полдня.
Парамон, завидев нас, поднялся из-за прилавка. Поклонился — но не подобострастно, а с ленцой, скорее обозначая поклон, чем делая его.
— Здравствуйте, Парамон… — Я запнулась.
Язык не поворачивался тыкать взрослому, солидному мужчине, но отчества я не знала.
— Простите великодушно. — Я виновато улыбнулась. — После болезни память совсем как решето. Вылетело из головы, как вас по батюшке величать.
Булочник огладил бороду.
— Помилуйте, Дарья Захаровна. Невелика птица, чтобы благородная дама, супруга дворянина, передо мной расшаркивалась. Это нам не по чину.
Он улыбнулся. Вроде бы вежливо.
— Батюшка ваш, Захар Харитонович, царствие небесное, меня иначе как Парамошкой не кликал. И ничего, не гордые мы. Чего изволите? Снова в тетрадь записать?
Произнес это он тоже вроде бы вежливо, вот только за этим отчетливо читалось — денег у вас нет, а гонору через край.
Я спокойно встретила его взгляд.
— Батюшка мой, царствие ему небесное, тысячами ворочал, но вежливость ему не по карману была. А у меня она одна из всего богатства и осталась. Итак, Парамон… — Я выдержала паузу, глядя ему в лицо.
— Михайлович.
Я чуть склонила голову, обозначая благодарность.
— Парамон Михайлович, сколько тетка вам задолжала? Только, пожалуйста, строго по чеку, без скрытых комиссий и сервисных сборов.
Он моргнул.
Я опомнилась.
— Я имела в виду строго по записи. Без надбавок за долготерпение и товаров, о которых вдруг вспомнили, что не вписали вовремя.
Он усмехнулся.
— Батюшкина дочка, за версту видно. Что ж, Дарья Захаровна…
Он извлек из-под прилавка толстую тетрадь, застучал счетами, сверяясь с записями. Я внимательно следила. Хоть здешние цифры я пока не знала, но две костяшки — во всех мирах две костяшки. Конечно, поручиться, что он не накинет пару лишних змеек на каждую покупку, я не могла. Скажу тетушке, решила я про себя. Ну выслушаю очередную оду своей бестолковости, зато потом Анисья зубами из купчины все накрученное выгрызет.
— Два отруба и сорок пять змеек.
Жаба внутри придушенно квакнула и попыталась упасть в обморок. Четверть оставшихся у меня денег!
Но репутация важнее.
Я сняла с груди мешочек и молча отсчитала серебро.
Парамон сгреб монеты с прилавка с легкостью фокусника. Поклонился.
— Благодарствую, Дарья Захаровна. Чего еще изволите?
— Сайку, как тетушка любит. И… — Я поколебалась, но все же решилась. — Пряники какие у вас самые лучшие?
Булочник положил на прилавок сайку. Обернулся к стеллажу за спиной.
— Самые лучшие… — Он снял с полки коробку, открыл крышку. Пахнуло медом, корицей и мускатным орехом. — Вяземские, настоящие, заварные. Только сегодня привезли.
Маленькие прямоугольнички со спичечный коробок. Тисненые буквы. Веди. Юс малый. Земля. Все-таки как хорошо, что большинство букв здешнего алфавита обозначаются понятными словами. Поверх тиснения — сахарная глазурь.
— Отруб с полтиной за фунт.
Я прислушалась к жабе, но та, видимо, уже окончательно склеила ласты и даже не булькнула.
— Два взвесьте, пожалуйста.
В этот раз он не поленился свернуть бумажный кулек, опустил его на весы.
Я вежливо улыбнулась.
— И на вторую чашу, пожалуйста.
Парамон с усмешкой покачал головой, но пристроил листок и на противовес, прежде чем ставить гирьки.
— Извольте. Итого шесть лотов. Тридцать змеек.
Нюрка охнула — две недели ее жизни за два пряника? Даже Луша высунула нос у меня из-за пазухи.
Я отсчитала мелочь, забрала бумажный фунтик.
— Барыня, да что же это? — выдохнула девчонка, когда мы оказались на улице.
Я достала один пряник — пусть вторым тетка побалуется. Хмыкнула:
— Анализ конкурентов.
— Ась?
— Хочу сама пряники печь, — пояснила я. — Вот и смотрю, что и как люди делают, чтобы сделать, с одной стороны, наособицу, а с другой — чтобы не хуже было.
Она кивнула, не в состоянии оторвать глаз от пряника. Я прикинула его в руке. Плотный, похоже, действительно заварное тесто. И на разломе не мягко-пористый, как привычные мне, а с единичными пузырьками. Или совсем без разрыхлителя, или его слишком мало для такого вязкого теста.
Нюрка взяла свою половину пряника с благоговением. Я раскусила свою.
И все равно жесткий. С другой стороны — чего я ждала? В нашем мире пряники святили на Пасху и припрятывали за иконой — чтобы ангел полакомился. Клали за ворот жениху и невесте от сглаза. Раздавали на свадьбах гостям, намекая, что тем пора и честь знать. И даже кидали на дальность на ярмарках — кто кинет дальше всех, тот все и забирал.
Это не мягкая булочка. Это своего рода консерва, которую можно перевезти через полстраны.
И все же… и все же, несмотря на то, что откусить получилось с трудом, сам пряник таял во рту. Мед. Много меда. Масло. По консистенции ближе к ириске, чем к выпечке.
— Такое попробуешь — всю жизнь помнить будешь! — вздохнула Нюрка.
Я кивнула. С удовольствием догрызла свою часть пряника — а в голове уже застучали костяшки счетов. Значит, либо сухарь почти безвкусный или послаще. Либо лакомство для элиты. Середины нет.
И если я найду эту середину — от покупателей отбоя не будет.
* * *
Шум мы услышали, отойдя от лавки на пару домов. Сперва просто невнятный гул, потом стали слышны отдельные голоса — точнее, перекрывавший их голос тетки Анисьи, доходящий до ультразвука.
— А у тебя, Антипка, месяц назад грудинка и вовсе тухлая была! — визжала она. — Я тебе ее, оглоеду, в задницу запихнуть хотела, да псов бродячих пожалела, им скормила! А ты мне теперь счета суешь⁈
Мы с Нюркой переглянулись и ускорили шаг.
У нашего крыльца собралось человек пять. В приличных тулупах, кто в шапке, а кто и в картузе. Все они смотрели в окно второго этажа.
Где, высунувшись по пояс, бушевала Анисья.
— … Да чтоб у вас языки отсохли, брехуны пустозвонные! Чтоб вам, аспидам, угольями в пекле торговать!
— Вот это да… — выдохнула Нюрка.
— Ты еще записывать начни, — фыркнула я.
Два ведра с патокой сиротливо стояли на крыльце. Посыльный честно отработал плату, покупки
