Елена Грушковская - Печальный Лорд

Не согласиться на операцию и остаться у Обадио? Нюхать его пот, слушать, как он пускает газы, «разминаться», дрожать нагишом под тонким одеялом, а то и вовсе без него? Или уйти, но больше никогда не видеть Джима? Аналогичная должность… У чужих людей, а главное — вдали от Джима. Говорят, «с глаз долой — из сердца вон», но мысль о разлуке с ним пронзала сердце Эннкетина ледяным клинком, и оно сжималось от мучительной тоски. Находиться рядом с Джимом без возможности с ним соединиться было пыткой, но совсем без него Эннкетин просто засох бы..

Или остаться и снова держать в руках маленькие ножки, касаться шёлковых волос и водить губкой по изящной спинке и маленьким круглым ягодицам? Видеть его улыбку, чувствовать тепло его кожи и тонуть в глубине его огромных глаз? Пусть без права касаться губами, пусть! Без права на слова «я тебя люблю» и «ты мой», но с правом дышать одним воздухом и ощущать светлую и мягкую энергию, пронизывавшую окружающее Джима пространство…

— Милорд, я никогда не трону вашего спутника, — проговорил Эннкетин тихо и серьёзно. — Неужели я не понимаю, что этого нельзя делать? Особенно теперь, когда его светлость в положении?

Лорд Дитмар усмехнулся.

— Запретный плод, как известно, самый желанный, юноша, — сказал он. — Только так я могу быть уверен в том, что мой спутник в безопасности. Ещё раз повторяю: если ты не согласен, я тебя не неволю. Я сказал тебе моё условие, а принимать его или нет — твоё дело. Можешь подумать, разрешаю. Ответ дашь завтра.

Эннкетин приплёлся обратно к Обадио, взял свои грабли и продолжил машинально сгребать листья.

— Чего лорду было от тебя надо? — спросил Обадио.

— Он предлагал мне вернуться к прежней работе, — ответил Эннкетин.

— А ты что? — нахмурился Обадио.

— Он разрешил подумать до завтра.

Весь день они почти не разговаривали друг с другом. Обадио был угрюмее обычного, за обедом не проронил ни слова, а вечером, приложившись к своей фляжке, завёл разговор. Эннкетин был удивлён переменой и в его тоне, и вообще во всём его лице и манере. Обычно грубый и неласковый Обадио сейчас заговорил просительно и даже робко.

— Слушай, ты… это… Не уходи, а? Мы же с тобой хорошо живём. Ведь хорошо? Вместе работаем, за одним столом едим и в одной кровати спим… Всё, как положено. Чего тебе от меня уходить? Ты… Это… Не уходи, а? Ведь я тебя… того. Люблю ведь я тебя!

Это неуклюжее признание отнюдь не тронуло сердце Эннкетина, скорее вызвало недоумение и неприятное содрогание. Слово «люблю» звучало из уст Обадио так же нелепо и странно, как нелепо и странно было бы услышать из горла жабы птичье пение. А Обадио продолжал:

— Ну, зачем тебе уходить? Ты… Если хочешь, давай всё сделаем законно. Пойдём к лорду, попросим разрешение на свадьбу. И станем жить законно… Ребёночка родим… а? Ты хороший… Я же люблю тебя, зачем тебе уходить? Я же без тебя не могу… Засохну! Не уходи… а?

— Обадио, всё это, что ты говоришь, невозможно, — сказал Эннкетин.

— Это почему невозможно? — нахмурился Обадио.

— Потому что я тебя не люблю, — ответил Эннкетин. — И не хочу жить с тобой.

Обадио вдруг так хватил кулаком по столу, что у Эннкетина сердце ушло в пятки.

— А, не хочешь? — вскричал он, поднимаясь на ноги. — В доме-то у господ, конечно, лучше! Задницу им подтирать — это для тебя, конечно, лучше! Холуйская твоя душа!

Лицо Обадио побагровело, глаза налились кровью, и Эннкетину показалось, что он сейчас на него бросится и убьёт. Схватив из-под кровати узелок со своей прежней одеждой, в которой он щеголял в доме, Эннкетин крикнул:

— А свои причиндалы засунь себе… сам знаешь, куда!

И стремглав бросился прочь из домика садовника. В потёмках он дважды споткнулся, один раз упал, потерял шляпу, а добежав до кухонной двери, забарабанил в неё кулаками.

— Кемало! — закричал он повару. — Кемало, это я, впусти меня!

Дверь открылась, и встревоженный повар начал:

— Что…

Не дав ему закончить вопрос, Эннкетин вбежал внутрь и закрыл дверь на замок, потом соскользнул на пол и обхватил руками колени, переводя дух от быстрого бега.

— Что случилось, малыш? — спросил повар, склоняясь над ним. — За тобой как будто стадо чертей гналось!

— Обадио… — выдохнул Эннкетин. — Обадио пьяный… Чуть не убил меня!

— Ох уж этот Обадио, — покачал головой повар. — Насосётся из своей фляжки и начинает куролесить… Ну, ничего, малыш, тут ты в безопасности. Я ему тебя в обиду не дам. Ночь тут переночуешь, а к утру он, может, и протрезвеет.

— Я от него совсем ушёл, Кемало, — сказал Эннкетин, немного переведя дух.

— Это как? — удивился повар.

— Так… Милорд Дитмар предложил мне вернуться на прежнюю должность в доме.

— Значит, снимают с тебя опалу? Это хорошо! — обрадовался повар. — Я знал, что вечно это не продлится… Милорд Дитмар — хороший человек!

Эннкетин не сказал Кемало об условии, которое поставил ему лорд. Он присел к столу и стал развязывать свой узелок. Нужно было помыться и переодеться, а потом пойти к лорду Дитмару. Кемало тем временем налил кружку молока и поставил перед Эннкетином.

— Вот, малыш, попей. Лучше успокоишься.

— Спасибо, Кемало, — улыбнулся Эннкетин.

Он выпил молоко, потом вымылся, надел свою одежду и пошёл к лорду Дитмару. Тот был у себя в кабинете и что-то писал. Увидев Эннкетина, он сначала нахмурился.

— Ты что здесь делаешь?

— Простите, милорд… Я… Я пришёл сказать, что согласен на ваше условие.

Лорд Дитмар выпрямился и откинулся на спинку кресла.

— Вот как. Но я давал тебе время подумать до завтра.

— Я уже всё обдумал, ваша светлость, — сказал Эннкетин. — Я согласен на операцию, пусть мне уберут все органы, какие нужно. Я хочу снова быть при… — Эннкетин хотел сказать «при господине Джиме», но осёкся и сказал: — При прежней работе.

— Тебе так дорога эта работа? — спросил лорд Дитмар, пронзив Эннкетина взглядом. — Может, проще уйти и не мучиться?

— От себя не убежишь, — тихо пробормотал Эннкетин. — Нет толку в бегстве.

— О чём ты? — Лорд Дитмар приподнял бровь.

— Да, мне дорога эта работа, ваша светлость, — ответил Эннкетин громко и внятно, задавив в горле совсем другой ответ.