Потусторонние истории - Эдит Уортон

Доктор, совершавший обход на следующий день, уже знал об этих планах и поддержал идею.

– Годик спокойной жизни пойдет вам на пользу, – заверил он. – Отдохните, насладитесь природой.

Тогда Факсон впервые почувствовал слабые проблески любопытства.

– А что со мной было?

– Скорее всего, вы переусердствовали. Нервный срыв у вас, похоже, намечался еще до поездки в Нью-Гемпшир прошлой зимой. А смерть того бедного мальчика сразила вас окончательно.

Ах да, Райнер умер. Это он помнил…

Они отбыли на Восток, и мало-помалу в его изможденный организм и заиндевелую душу стала возвращаться жизнь. Друг проявлял терпение и такт, они двигались не спеша и мало разговаривали. Поначалу Факсон боялся всего, что могло напомнить о прошлом. Он почти не заглядывал в газеты и не вскрыл без замирания сердца ни единого письма. Не то чтобы его одолевали какие-то конкретные страхи, просто за всем знакомым и привычным тянулся огромный мрачный шлейф. Слишком глубоко заглянул он в бездну… И все же к нему понемногу возвращались силы и здоровье, а с ними просыпалось и любопытство. Он вновь начал интересоваться внешним миром и даже чувствовал легкое разочарование, когда хозяин отеля сообщал, что писем для него нет. Друг отправился в длительную экспедицию в джунгли, и Факсон маялся от одиночества, безделья и скуки. Он встал и побрел в душную читальню.

Там он нашел домино, пазл, в котором не хватало половины кусочков, несколько экземпляров «Сионистского вестника»[24] и стопку нью-йоркских и лондонских газет. Начав их листать, он с досадой отметил, что они устарели. Очевидно, номера посвежее умыкнули более удачливые путешественники. Перебирая газеты, Факсон в первую очередь отыскивал американские. Они оказались самыми давнишними – последние вышли в декабре – январе. Однако для Факсона они дышали новизной, поскольку относились именно к тому периоду, когда он практически выпал из жизни. До недавнего времени ему и в голову не приходило узнать, что с тех пор творилось в мире, а теперь внезапно захотелось все наверстать.

Чтобы продлить удовольствие, Факсон решил разложить номера в хронологическом порядке. Он нашел и расправил самый ранний – дата щелкнула в сознании, как ключ в замке. Семнадцатое декабря: день после его приезда в Нортридж. На первой же странице красовалось броское сообщение: «Крах компании „Опал цемент“. В деле замешан Лавингтон. Уолл-стрит сотрясают разоблачения в чудовищной коррупции».

Он начал читать. Покончив с первой газетой, потянулся за следующей. Эта вышла тремя днями позже, однако расследование по делу «Опал цемент» продолжало заполнять первые полосы. От репортажей об алчности и крахе взгляд Факсона переместился к некрологам, и он прочел: «Райнер. Скоропостижно, в Нортридже, Нью-Гемпшир, Фрэнсис Джон, единственный сын покойного…»

На глаза набежали слезы, Факсон уронил газету и долго сидел, спрятав лицо в ладони. Подняв вновь голову, он увидел, что нечаянно задел остальные газеты, и те упали к его ногам. Взгляд машинально скользнул по самой верхней из них. «Джон Лавингтон подготовил план по реконструкции компании, и он готов вложить десять миллионов из собственных средств… План поступил на рассмотрение в окружную прокуратуру».

Десять миллионов… десять миллионов собственных средств… Откуда, если Лавингтон разорился?.. Факсон с криком вскочил. Так вот что означало странное предостережение! И если бы он не сбежал, не кинулся сломя голову в ночь, он мог бы разрушить чары беззакония, заставить темные силы отступить!

Он схватил кипу газет и стал лихорадочно просматривать их одну за другой в поисках рубрики «Вступившие в силу завещания». Нужный абзац нашелся в последнем номере – Факсону почудилось, что на него устремлен угасающий взгляд самого Райнера.

Вот – вот что он натворил! Высшие силы сострадания избрали его своим посланником, призвали предупредить и уберечь, а он не внял их призыву, умыл руки и сбежал. Буквально умыл руки!

Факсон мысленно перенесся в сторожку, где, поднявшись с колен возле Райнера, увидел, что руки у него в крови…

1914

Керфол

I

– Тебе сам Бог велел его купить, – настаивал приятель, у которого я гостил. – Идеальное место для закоренелого одиночки вроде тебя! К тому же ты станешь обладателем самого романтического замка в Бретани. Теперешние владельцы вконец разорены и отдадут дом за бесценок. Купи непременно!

Я не имел ни малейшего желания соответствовать образу, навязанному мне Ланривеном (наоборот, несмотря на мою кажущуюся нелюдимость, в глубине души я всегда мечтал о семейном уюте), и все же одним осенним днем отправился в Керфол. Приятель ехал по делам в Кемпер и по пути высадил меня на пустынном, заросшем вереском перекрестке.

– Первый поворот направо, потом второй налево, – сказал он. – Дальше все время прямо, пока не выйдешь на ведущую к замку аллею. У местных дорогу не спрашивай – они только делают вид, что понимают по-французски, и наверняка тебя запутают. Встретимся здесь же на закате… Да, и не забудь посетить гробницы в часовне!

Указания Ланривена мне не пригодились, потому что я, к своему удивлению, тут же забыл, где сворачивать направо, а где налево. Попадись мне какой-нибудь крестьянин, я непременно спросил бы дорогу и, скорее всего, заблудился бы; однако я не встретил ни души и, поплутав по вересковой пустоши, чудом свернул там, где надо, и вышел на аллею. Ничего похожего я в жизни не видел, поэтому мгновенно понял: это она! По обе стороны тянулись ввысь серые стволы, а ветви переплетались над головой, образуя своеобразный свод, сквозь который едва пробивался осенний свет. Я неплохо разбираюсь в деревьях, но до сих пор не пойму, что это был за дерево. Они одновременно походили на могучие вязы, изящные тополя и пепельно-серые оливы в дождливый день, причем этот беспросветный туннель тянулся по меньшей мере на полмили. Если на свете и существовала дорога, которая определенно к чему-то вела, так это керфольская аллея. Ступив на нее, я почувствовал, как екнуло сердце.

Миновав деревья, я вышел к высокой стене с массивными воротами. От них меня отделяло открытое, поросшее травой пространство, к которому сходились другие такие же аллеи. За стеной высились шиферные крыши, подернутые серебристым мхом, колокольня часовни и верхушка замка. Ров вокруг давно зарос ежевикой и бурьяном, откидной мост заменили на каменный, а подъемную решетку – на железные ворота. Я долго стоял и озирался вокруг, вбирая в себя атмосферу этого древнего места.

«Лучше всего подождать, – решил я. – Авось выйдет сторож и проведет меня к гробницам…»

Правда, я надеялся, что выйдет он не скоро.

Я присел на