Фрейлина поневоле - Алексей Сергеевич Фирсов

Возвращение двора в Петербург ознаменовало начало безумного зимнего сезона. После лесной тишины и охотничьих забав Зимний дворец вновь превратился в сверкающую, кружащуюся карусель. Балы сменялись маскарадами, театральные премьеры — зваными ужинами. Танцы до упада были здесь не просто метафорой, а физической реальностью: фрейлины стирали ноги в кровь в узких атласных туфельках, но продолжали улыбаться, кружась в бесконечных менуэтах и котильонах.

Я отбывала эту повинность с ледяным равнодушием идеальной придворной куклы.

Сидя вечером перед жарким камином в своих покоях, я безжалостно швыряла в огонь надушенные записки от поклонников. Пергамент сворачивался, чернила пузырились, и чужие признания в вечной любви превращались в серый пепел. Мне был никто не нужен. Вся эта напудренная, блестящая толпа кавалеров казалась мне картонной декорацией.

Мои мысли безраздельно принадлежали Александру Куракину. Я перечитывала его письмо, спрятанное у самого сердца, и представляла, как он идет по залам Версаля. Но порой — и это злило меня до бессильных слез — в мои мысли без спроса вторгалось совершенно другое воспоминание.

Память тела оказывалась предательски сильной. Стоило мне закрыть глаза, как я чувствовала на своей коже не тяжелые, собственнические руки Александра, а горячие, скользящие ласки Николая Строганова. В ушах звучал его смех, перед глазами вспыхивали его невероятные, изумрудные глаза. Это было какое-то наваждение! Я злилась на себя, понимая, что парижские уроки страсти молодого графа оставили во мне куда более глубокий след, чем я рассчитывала.

Мои невеселые размышления были прерваны самым бесцеремонным образом.

Без доклада, без предупреждения тяжелые створки дверей распахнулись, и в малую гостиную тяжелым шагом вошел Светлейший князь Потёмкин. На нем был небрежно накинутый домашний халат поверх камзола, а единственный глаз горел лихорадочным, рабочим блеском.

— Ваша Светлость, — я поспешно поднялась, оправляя юбки, но Потёмкин лишь отмахнулся.

— Оставь эти реверансы для Государыни, Одоевская. У нас дело, — он грузно опустился в кресло, от которого пахло моим цветочным парфюмом, и мгновенно заполнил собой всё пространство комнаты. — Твой отпуск закончился. Пора отрабатывать спасение от Голицына.

Я напряглась, внутренне собираясь.

— Я готова, Ваша Светлость. Что я должна сделать?

Потёмкин достал из кармана халата золотую табакерку, щелкнул крышкой и с шумом втянул табак.

— Англичане, — коротко бросил он. — При нашем дворе появился новый посланник от Георга III. Джеймс Гаррис, лорд Мальмсбери. Умный, хитрый, как лис, и чертовски опасный дипломат. Ему поручено втянуть Россию в союз с Англией. Мне нужно знать каждый его шаг, каждое слово, сказанное им в кулуарах.

— Вы хотите, чтобы я шпионила за послом великой державы? — уточнила я, понимая масштаб ставки.

— Я хочу, чтобы ты стала его тенью, — рокочущий голос Светлейшего стал тише и оттого еще более угрожающим. — Гаррис оставил свою семью в Лондоне. Ему здесь одиноко. Петербургский климат суров, а лорду отчаянно не хватает… женского тепла. Утешения.

Я замерла, вглядываясь в массивное лицо Потёмкина.

— Мне стать его любовницей? — вопрос прозвучал резко, без тени светского жеманства. Я была Алисой из двадцать первого века, и привыкла называть вещи своими именами.

— А почему бы и нет? — губы Потёмкина растянулись, и эта улыбка была похожа на откровенный, злобный оскал хищника, почуявшего кровь. — Ты красива, умна, в тебе есть та самая искра, которая сводит мужчин с ума. Англичанин клюнет. А когда он окажется в твоей постели, он расскажет тебе то, чего никогда не напишет в официальных депешах.

Он тяжело поднялся, давая понять, что разговор окончен.

— Завтра Большой бал в Тронном зале. Он будет там. Не подведи меня, Анна. Иначе твой опальный граф так и сгниет в своем Версале.

На следующий вечер Зимний дворец сиял тысячами восковых свечей. Музыка гремела, заглушая шелест шелков и звон бриллиантов.

Я выбрала для этого вечера платье цвета грозового неба — глубокого, насыщенного серо-синего оттенка. Оно было элегантным, строгим, но с безупречно глубоким вырезом, притягивающим взгляд. Я должна была стать идеальной наживкой.

Я обошла зал дважды, прежде чем заметила его.

Сэр Джеймс Гаррис, лорд Мальмсбери, стоял у колонны, чуть в стороне от шумной толпы царедворцев. Потёмкин был прав: этот человек разительно отличался от местных вельмож. Ему было на вид около тридцати лет. Стройный, подтянутый, с безупречной осанкой. В отличие от большинства кавалеров, носивших напудренные парики, его собственные темные волосы были лишь слегка припудрены. Лицо без усов, тщательно и гладко выбрито, с тонкими, аристократичными чертами.

Но главным были его глаза. Пронзительно-серые, холодные и… бесконечно печальные. В них читался тот самый лондонский сплин и тоска человека, оказавшегося в чужой, варварской (по меркам англичан) стране.

Я сделала глубокий вдох, натянула на лицо легкую, загадочную полуулыбку и направилась прямо к нему.

— Вы кажетесь отстраненным от этого праздника жизни, милорд, — произнесла я по-французски, поравнявшись с ним. — Неужели русские балы навевают на вас тоску?

Англичанин вздрогнул от неожиданности и повернулся ко мне. В его серых глазах промелькнуло искреннее удивление — фрейлины редко подходили к иностранным дипломатам первыми.

— О нет, мадемуазель. Балы здесь великолепны, — он ответил на безукоризненном французском, слегка поклонившись. — Просто… порой блеск этого дворца ослепляет настолько, что хочется немного тишины.

— Тишина в Зимнем дворце — самая дорогая и редкая роскошь, — я раскрыла веер, грациозно обмахиваясь. — Позвольте представиться. Анна Одоевская, фрейлина Ее Величества.

— Джеймс Гаррис. Для меня огромная честь, княжна, — он скользнул по мне быстрым, оценивающим взглядом, и я заметила, как в его печальных глазах внезапно вспыхнул огонек живого мужского интереса.

Зазвучали первые аккорды котильона.

— Вы позволите, милорд? — я сама протянула ему руку, нарушая все мыслимые правила этикета. Вызов был брошен открыто.

Удивление на лице Гарриса сменилось легкой, заинтригованной улыбкой.

— С величайшим удовольствием, Анна Александровна.

Он взял мою руку. Его прикосновение было сухим, прохладным и очень уверенным. Мы вышли в центр зала.

В танце лорд Мальмсбери вел безупречно. Мы двигались в такт музыке, и между фигурами котильона беседа завязалась на удивление легко. Он не был похож на местных напыщенных вельмож — у него был острый, британский ум, тонкое чувство юмора и та самая элегантная сдержанность, за которой угадывалась глубокая натура.

— Вы удивляете меня, княжна, — тихо произнес он, когда нас свела очередная фигура танца. — Я ожидал встретить при русском дворе интриги и политику, но не ожидал встретить столь… очаровательную и смелую собеседницу.