Пара для проклятого дракона - Екатерина Гераскина

какими может двигаться только человек, боящийся спугнуть хрупкое чудо.

Я едва слышно выдохнула, открыла глаза — и сердце сжалось.

Он поправлял одеяло на дочке, аккуратно убирал прядку волос с её лица, провёл пальцами по щеке.

Потом медленно, тяжело сел, развернулся ко мне спиной, но не увидел, что я проснулась.

Дориан нащупал край бинта на боку, зашипел сквозь зубы и начал разматывать повязку.

Я видела, как он склонился вперёд, как выгнулся в плечах, как пальцы с трудом тянулись к спине — туда, где была рана. Рана, которую нельзя было трогать. Ему было больно. Он едва держался. Но, бездна его раздери, снова пытался справиться сам!

Этого я уже не могла ему позволить.

Я села на кровати и шёпотом сказала:

— Стой. Что ты делаешь?

Он замер.

Пальцы застыли на бинте. Плечи напряглись. Он не обернулся сразу. Я обошла его и встала перед ним, сложив руки на груди.

— Дориан, — повторила я уже тише, — … не надо. Ты только что очнулся. Ты чуть не умер.

Он выдохнул.

— Я не хотел тебя беспокоить, — сказал он с хрипотцой. — Думал, пока вы спите…

— Давай я сама посмотрю. Думаю, что нужно сменить повязку, — тихо предложила я, уже чувствуя, как Дориан собирается возразить. Видела этот упрямый огонь в глазах, видела, как тот снова пытается сделать всё сам. — И не вздумай сопротивляться и спорить, — пригрозила я ему пальцем. — А то разбудишь Арину.

Кажется, это и подействовало. Он обернулся, посмотрел на дочь, долго и задумчиво, с трепетом, — и только потом медленно повернулся обратно ко мне спиной, чтобы мне было удобнее заняться раной.

Я присела на край кровати позади него, потянулась за чистыми бинтами и обеззараживающей смесью. Осторожно размотала повязку вокруг его пояса. Он чуть дёрнулся от боли — рана по-прежнему кровоточила — но Дориан стиснул зубы и терпел. Только мышцы спины напряглись.

А потом он заговорил. Голос его был хриплым, сдавленным, каждое слово давалось ему с болью.

— Она моя дочь…

— Да, — просто сказала я.

— Я не могу в это поверить.

— Почему же? — прошептала я. — Если не предохраняться, от полового акта бывают дети.

— У меня не могло быть детей… Я тебе тогда говорил, что последствий не будет.

— Говорил. И я тебе поверила. Не настаивала на защите. А теперь вот — у нас есть дочь.

— Я не врал, — глухо прошептал он. — Моя мать не могла зачать ребёнка полвека. С трудом, пройдя сотни магических ритуалов, она всё-таки родила меня. И так было со всеми в роду Блэкбёрнов. Один ребёнок. И только с помощью специальных ритуалов.

— Слабо в это верится, Дориан, — фыркнула я, чуть ворчливо. — Потому что ты справился за один раз.

Он тихо усмехнулся, почти беззвучно.

— Все из-за проклятья…

— Всё из-за истинности, — проговорили мы одновременно, и замолчали.

Всё стало ясно. Из-за проклятия Блэкбёрны едва могли продолжать род. А из-за нашей истинной связи — Арина родилась с первой же попытки.

— Я столько всего упустил, — выдохнул он. — Никогда себе этого не прощу.

— Зато теперь ты рядом. И всё знаешь. Остаётся только смириться с прошлым и жить дальше.

— Я хочу, чтобы она знала, кто её отец.

— Она уже знает. Я рассказала. Хотя, если быть честной… она знала это ещё до меня. Внутри неё живёт феникс, и он ей всё подсказал.

Плечи Дориана напряглись еще сильнее. Он выпустил воздух через сжатые зубы. Я чувствовала его сожалению о том, что он не понял этого сразу.

— Я… я ведь никогда не мечтал о ребёнке. Не хотел передавать проклятие. Всю жизнь верил, что если оно и уйдёт, то с моей смертью. А теперь… теперь боюсь, что оно перейдёт к ней.

— Мне кажется, этого не будет, — мягко сказала я. — Она легко гасит пламя проклятия, что окутывает тебя. И ты сам это чувствуешь.

Он полуобернулся, чтобы посмотреть на меня с непониманием.

— Ты… ты его видишь?

— Да. И Арина тоже.

Я почувствовала по связи, что в Дориане загорелся огонёк надежды. Проклятие тяготило его, но ещё больше тяготила мысль о том, что он может передать его Арине. И столько всего он сейчас испытал… Я почти задохнулась от гаммы чувств. Он не хотел всем сердцем причинить боль дочери.

Я тяжело сглотнула. Прикусила губу, чтобы не выдать себя — каждое его чувство не было для меня секретом, как и образы его мыслей.

Я не хочу, чтобы он знал, насколько сильна наша связь. Это всё только усложнит. Если он ничего не чувствует — то чувствую я. За нас двоих.

— Отвернись, — глухо произнесла я и опустила глаза. — Я перевяжу рану. И почему она так плохо заживает? Из-за последствий яда? — перевела я тему.

— Это не только яд, — признался он. — Это проклятие. У меня нарушена регенерация.

— И ты мне это сразу не сказал⁈ — я вскрикнула, но тут же осеклась, посмотрев на Аришу. Она продолжала крепко спать, прижимая к себе куклу.

Наступило несколько секунд тишины.

А потом, он произнес:

— Я не был рядом, когда ты нуждалась. Я не поверил в тебя, когда должен был. Я допустил, чтобы тебе навесили ярлыки. Допустил, чтобы тебя преследовали.

Он замолк, с трудом подбирая слова.

— Это моя вина. Я подвёл тебя.

Я чувствовала он не ищет оправданий. Не пытается смягчить удар. Просто говорит правду. Ту, от которой самому становится тошно.

— Я подвёл тебя… Арину и это останется на мне.

Кажется, такие простые, скупые слова. Но в них было слишком много.

Я чувствовала по нашей связи, что они искренни, пронизаны болью и раскаянием.

Он не умоляет, не оправдывается, но открывает душу и говорит так, как может говорить только дракон, которого разрывает изнутри чувство вины и безусловная любовь к дочери… и уважение к её матери.

Всё это было как на ладони у меня.

Он сам себя съедает и не простит.

Я всё ещё держала в пальцах бинт, но не шевелилась.

Дышала медленно, в горле стоял ком — но не из-за обиды.

Я чувствовала его. Чувствовала, как тяжело ему это говорить, как он всё это признаёт, свою вину. Как был слеп и глух.

Я вздохнула. Снова потянулась