С. Алесько - Обуздать ветер

— Так? — Клевер взглянул на внучку.

— Да, так, — проговорила та, опуская глаза. — Тимьян действительно испытывал сильную жалость и досаду, они ощущались сквозь его слабенькую защиту. О ветре он и не подозревал, когда увидел — попытался унять, но тут проснулась охранительная завеса, напугала его…

— Кто же справился с завесой? — дед немного сбавил тон.

— Я.

— Хоть одна хорошая новость, — буркнул старикашка. — Приношу свои извинения, Хрен, ты ни в чем не виноват и по-прежнему желанный гость.

— Принято, творящий, — Корень почтительно склонил голову.

— Никто из них не виноват, — подала голос Далия, самая молчаливая из дедовых жен. — И если б ты помог мальчику с памятью…

Клевер так зыркнул на старушку, что она осеклась и умолкла.

— О том, что ты учинил, Тимьян, уже знают все старейшины Совета и очень хотят познакомиться с сыном Тёрна, — сказал дед. — Собираемся завтра, будь готов. И не вздумай, — подошел вплотную, навис, как вековой дуб, буровя недобрым взглядом. — Говорю тебе: не вздумай при них поднять бурю, коли дорожишь жизнью. Пойдем, внучка, — направился к себе, поманив Эрику.

Как только дверь за дедом и сестренкой закрылась, бабули принялись утешать меня и восхищаться Корнем. Друг быстро оттаял, а я сидел, как пришибленный, ковыряя ложкой в миске с похлебкой, которую подсунула непривычно заботливая Вероника. Тимьяновый взвар вернул силы, а настроение было слишком поганым, и есть совсем не хотелось.

В довершение всех моих несчастий, эту ночь в степи я провел один. Малинка не появилась.

На следующее утро кусок по-прежнему в горло не лез, и беспокоился я не только о собственной шкуре, но и о сладенькой. Хотя простейшее объяснение ее отсутствия напрашивалось само собой (надоел ты девочке, Перец!), в душе разрасталось беспокойство: а вдруг что-то случилось? Разрешить сомнения можно было б легко и быстро, но использовать связь я боялся. Да, сразу узнаю, что заноза моя жива-здорова, зато начну мучиться ревностью. Нет уж, возьму-ка себя в руки и не стану думать о Малинке пока не встречусь со старейшинами.

Корень, видя мою угрюмость, с разговорами не лез.

— Держись, друг, — хлопнул по плечу, когда мы вышли во двор после завтрака (Клевера за столом не было, видно, дед с утра пораньше готовился к приему важных гостей). — Ничего они тебе не сделают, ты ж понимаешь. Надо быть полными тупицами, чтобы выполоть творящего силы немереной.

— Выполоть? — мне стало совсем неуютно.

— Да не трясись ты, — усмехнулся айр. — Я ж объяснял — самое страшное, что может случиться — изгнание. А ты так и так в Зеленях жить не собираешься.

Я задумчиво кивнул. Да, пожалуй, жить в земле айров я не намерен, но быть изгнанным (выполотым — ничего себе словечко! Впрочем, правильное: именно так с сорняками и поступают) не слишком-то приятно. Я, может, хочу иногда наведываться в Зеленя, с тем же Корнем повидаться, с Эрикой, с бабулями. Хотя по-настоящему опасаюсь не столько изгнания, сколько того, что дар возьмет да и проснется при старейшинах. Они не стануть навроде сестренки водой окатывать. Прикончат, и вся недолга.

— Ну, совсем увял, — Корень глянул осуждающе. — Хотя, может, так и лучше. Разжалобишь дедов. — Не отвечая на подколы, я уселся на чурбачок, ждать Клевера. — Ладно, удачи, — махнул рукой друг. — Схожу к этому мальчишке, Калгану, расспрошу про хварка. Да не вскидывайся ты! Хочу растолковать, что в одиночку с такими зверюгами возиться нельзя. Через годик пусть к нам в Рослый Лес приходит. Сведущие ребята из охотников питомник хищников делать собираются, айры из Желтой ветви им очень пригодятся.

— Как же тебе неймется… — пробурчал я, Корешок только ухмыльнулся.

Стоило айру выйти со двора, как из дому выскользнула Эрика, подошла, присела на соседний чурбачок.

— Прости, братец…

— За что? — уставился на нее в полнейшем недоумении.

— Ты, наверное, сердишься, что я не исцелила Калгана. Понимаешь… — сестренка замялась и покраснела. — Девицы-творящие входят в полную силу, став женщинами, — проговорила скороговоркой. — А пока я очень немногое могу. Царапины лечить, нарывы, если голова или зуб болит несильно… Переместиться смогла б до Лилейного озера, не дальше, а тебя — разве что со двора на улицу. Чудо, что мне удалось с завесой справиться.

Интересные вещи узнаю об айрицах! Хотя мог бы почуять неладное, когда деды, что родной, что Мятлик, внучкам о замужестве напоминали. А Корешок, поганец, небось, знает. Поэтому и разговаривает с малышкой издевательским тоном, и Иве приказал за творящим бежать, хотя Эрика рядом стояла. Сам я, когда девчонка усмиряла завесу, не столько о ее даре думал, сколько о собственной ущербности.

— Нет, сестренка, — поспешил успокоить ее. — Я ничуть не сержусь. Не поверишь, я и не подумал вчера о тебе. Способностей твоих в деле ни разу не видел, привык считать, что ты… — замялся, подбирая слова, чтобы не обидеть, — ну, обычная. А ты в любом случае особенная, потому как не всякая сообразила б меня водой окатить. Так что извиняться тебе не за что, а вот от меня — спасибо. С тобой не пропадешь! — подмигнул ей.

Мордашка Эрики, совсем было погрустневшая, расцвела улыбкой.

— Послушай, Тимьян, ты ведь… — теперь мялась сестренка, — бродила?

— Кто-кто?

— Ну, тот, кто ходит по дорогам, бывает в разных местах, нигде не живет постоянно…

— А-а, бродяга?

— Да, наверное. У нас нет такого слова, а человеческих языков я пока не знаю.

— Да, бродяга. А что?

— И ты снова уйдешь бродить?

— Уйду-уйду, — проворчал я. — Вот решат старейшины выполоть и тут же отправлюсь.

— Брось! — улыбнулась она. — Дед, да и остальные старейшины, кроме Ежи, всегда всем недовольны, особенно молодыми айрами.

— Меня вообще-то не сильно тревожит их недовольство. Я и не собирался оставаться в Зеленях навсегда. Меня ждут в другом месте. По крайней мере, я на это надеюсь.

— Ах, ждут? Твоя заноза? — мне показалось, на личике промелькнуло что-то похожее на огорчение. — И ты перестанешь бродить, будешь жить с ней?

— Не знаю, так далеко не заглядывал. Да тебе-то что, сестренка? — удивился я. — Доброты твоей не забуду. Если не запретят, обязательно навещу когда-нибудь, лады? Подарков принесу. Ты что любишь? Сласти? Украшения? Наряды?

— Все понемножку, — улыбнулась она. — В человечьих землях страшно?

— Да как тебе сказать? Всяко бывает. С Зеленями, конечно, не сравнить, но у вас, когда о людях говорят, только плохое поминают, а это не так. Им вовсе не чужды доброта, благородство, широта души и прочие добродетели.