Червонец - Дария Каравацкая

когтей по крепким полам отзывался в Ясне глухой болью, напоминанием о провале.

Она подошла к деревянной лохани, плеснула ледяной свежей водицы в лицо. Та смешалась со слезами, но не смыла ни тяжести горящих век, ни горечи на губах. В зеркале на нее смотрело бледное, исхудавшее лицо с лихорадочным румянцем на скулах. И эта проклятая седая прядь, выбившаяся из непослушных кос. Клеймо изгоя. Ее личная чудовищная ноша, такая же нестираемая, как его шерсть и когти.

«Надо быть сильной, – приказала она себе, встречая собственный взгляд. – Не сдаваться. Хотя бы сейчас. Хотя бы сделать вид, для него. Он не должен почувствовать моих сожалений, он не должен разбивать свои надежды из-за моего провала».

Ясна медленно, с невероятным усилием, переплела волосы, надела чистый сарафан на тонкую сорочку, будто облачаясь в доспехи. Каждое движение давалось с трудом, словно сквозь плотную, вязкую воду. Но она справлялась. Потому что должна была справиться.

Он ждал ее в трапезной.

Солнечный зал казался ей сегодня непомерно огромным, а стол – пугающе длинным. Мирон сидел на своем привычном месте в торце, и смелый луч, пробившийся сквозь высокое окно, подсвечивал его мощные плечи, превращая шерсть в подобие старинной бронзы, а рога – в нечто витиеватое, как канделябры в его залах. Он не смотрел на нее, уставившись в свою тарелку, но все его тело, каждый мускул были напряжены и чутки к ее приближению.

Медленно, стараясь не выдать слабости в ногах, Ясна прошла к своему стулу. Запах свежего хлеба перебивал все остальные, но на этот раз он не вызывал сладкого наслаждения внутри, лишь остро щекотал ноздри, прогоняя напрочь аппетит. Она опустилась на сиденье и взглянула на его лапы. На толстые, изогнутые черные когти, с которых на столешницу осыпались засохшие песчинки земли из оранжереи. Он только что был там. Спасал то, что она не в силах была уберечь.

Ясна наблюдала, как он управляется со столовыми приборами – этими огромными, нелепыми в его лапах вещицами, которые он, тем не менее, держал с удивительной аккуратностью. Он отрезал кусок драника, окунал в густую, плотную сметану, подносил к пасти. Движения были отточенными, хоть очевидно, что давались не так уж просто. Так он и жил – в рамках строжайшей самодисциплины, отгороженный от мира не только стенами замка, но и собственным телом.

Не в силах есть, она принялась разглядывать стол. Рядом с его тарелкой лежало одно из бесчисленных изобретений Мирона – хитрый механизм для масла, переворачивающий крышку. Педантичный гений. Она впервые заметила на столешнице, прямо около его места, вереницу тонких, едва уловимых царапин. Тем временем рядом с ее тарелкой дерево было идеально гладким, словно не тронутым ни годами, ни человеком. Сколько завтраков, обедов и ужинов он провел здесь в полном одиночестве? Сколько раз его когти непроизвольно водили по этому дубу, пока он размышлял о своих формулах, об эссенциях и личной ноше?

«Каким бы он стал?» – пронеслось в голове. Она вновь вспомнила того мальчика с портрета – светловолосого, голубоглазого, с беззаботной ухмылкой. Высоким? Или, быть может, коренастым, жилистым? А характер? Изменился бы его взгляд на мир, стань он другим? Оставался бы он таким же ироничным, колким, но сердечно одиноким? Ясна всматривалась в его профиль, пытаясь уловить следы ночных мучений. После приступов боли он обычно был более вялым, раздражительным. Сегодня он казался… не таким. Сосредоточенным. И, возможно, уставшим – но не от физического изнеможения, а, видимо, от нее. Из-за отравления дистиллятом, слез провала, ее гулкой жалости, которую он, без сомнения, ощущал своим звериным чутьем.

Он закончил трапезу, отодвинул тарелку и, не глядя, коротко бросил:

– Не заставляй себя. Если не можешь есть сейчас – не ешь.

Не дожидаясь ответа, поднялся и вышел из зала, гулкие шаги постепенно затихли. Ясна осталась сидеть одна. Воздух, только что наполненный его присутствием, снова застыл, став холодным и безжизненным.

Она заставила себя подняться. Ей нужно было прийти в движение, нужно было убедить тело, что оно еще живо. Дойти до каминного зала показалось ей посильным подвигом. Она дошла до своего кресла, и знакомое головокружение вновь накатило волной, заставив вжаться в сиденье. Горизонт поплыл, а в висках застучал ненавистный молот, напоминая о цене безрассудства.

Он вновь появился рядом. В его лапе был небольшой глиняный кубок, из которого тянулся терпкий, горьковатый запах.

– Пей, – его голос не допускал возражений.

Ясна с подозрением взглянула на зеленоватую жидкость.

– Что это?

– Антидот. Пей-пей. Пятые сутки принимаешь, ничего нового здесь нет.

Пять дней! Пять дней она провела в полудреме, в кошмарах, в которых реальность смешивалась с видениями из дистиллята. И всё это время он ухаживал за ней, пока она металась в бреду.

Мирон сел напротив, откинувшись на диване, но его поза была обманчиво расслабленной. Он смотрел на нее. Пристально, пронзительно, видя насквозь все ее слабости, все ее страхи. И когда он заговорил, его слова были тихими, ровными, но каждое из них било точно в цель.

– Зачем? – медленно спросил он. – Зачем ты это сделала?

Ясна замерла, сердце ушло в пятки. Она молчала, не в силах найти слов, не в силах вынести тяжести его взгляда.

– Ты ведь могла перепутать склянку, – продолжил он, и в его голосе ощущалась сдержанная ярость, – и взять что-то куда более опасное. Да что уж там, – он горько хмыкнул, – даже этот дистиллят тебе принес хлопот. Я думал… – его голос дрогнул, и он на мгновение замолчал, сглотнув, – я думал, что ты еще долго не придешь в себя.

Он сделал паузу, давая ей понять весь ужас этого «долго». А затем добил, и его последние слова повисли в воздухе ледяной угрозой:

– Я же мог ошибиться в пропорциях. Ядовитых компонентов оказалось бы больше. А что, если бы ты и вовсе не очнулась?..

Он не кричал. Не рычал. Но тишина после его слов была звонче любого рева. Ясна чувствовала, как каждый его упрек впивается в кожу, точно иглы. Горячий стыд подступил к горлу, но где-то под ним клубилось иное, упрямое чувство.

– Я была уверена, – начала она, и голос ее прозвучал хрипло. Она подняла на него взгляд, заставляя себя выдержать немой упрек его янтарных глаз. – Я была уверена, что дистиллят поможет увидеть правду. Твою правду.

Она сделала паузу, собираясь с мыслями, сжимая в коленях дрожащие пальцы.

– Я вижу тебя таким. Каждый день. Я знаю, какой ты. Ты можешь быть резким, отстраненным, ты можешь рычать, но… – ее голос дрогнул, – но ты нагло