Смерть меня не найдёт (СИ) - Летова Ефимия

Нехорошая мысль зародилась в моей голове. А что, если мамаша нагуляла Агнессу не от кого-то там, а от самого верховного жреца? И…

И что? Тот решил избавиться от порочащей его дочери столь абсурдным навороченным образом? Лично заявившись к женщине, с которой имел порочащую связь, оставив в живых свидетельницу этого визита? Слишком сложно, слишком глупо.

Или Агнесса решила таким образом отомстить?

Ещё сложнее, ещё глупее.

Впрочем, кто говорил, что она простая и умная? Я по-прежнему ничего о ней не знаю.

Анимешно-цветные волосы, пожалуй, говорили в пользу мыльно-оперной версии. Только вот что мне с того? Ну-у, если, например, жреческая каста должна держать целибат под страхом смертной казни или лишения сана — очень даже большая польза, можно попробовать пошантажировать предполагаемого папашу. Помнится, лирт Веритос как раз говорил, что в жрецы идут по призванию, а не по наследованию, в отличие от королевской династии.

Ага. Я буду пытаться шантажировать второе лицо в стране, после короля — а то и вообще первое. А потенциальный папаша, явно лишённый как отцовских чувств, так и моральных ограничений и щедро наделенный Тиратой способностью к гипнозу, попытается с удвоенным пылом меня прикончить. Заповедь "не убий" Тирата, очевидно, не продвигала в широкие массы.

— Не знаю я, о чём они там говорили, — закончила старушка. — Но только после этих бесед матери твоей совсем плохо стало. Два дня бредила, а потом в беспамятство впала и вот позавчера… — она снова завыла, на этот раз тихо, горько, не показушно, а я тоже опустилась на стул по соседству.

Чёрт.

Глава 37.

— Чаю? — неуверенно сказала я, ожидая нового всплеска бурных эмоций, яростных криков и ударов по голове и прочим выступающим частям тела, но старуха неожиданно отняла заплаканное лицо от сморщенных ладоней, соскочила со стула и развила бурную деятельность — куда-то сбегала, налила воды в котелок, разожгла небольшой очаг, насобирала трав по углам, засунула их в какой-то полупрозрачный мешочек — а руки предварительно не помыла, между прочим — и сунула в воду. Некрокот сверкнул зелёным глазом из дальнего угла, беззвучно чихнул — с иллюзорных ушей и несуществующих усов свисали полупрозрачные скомканные серые нити паутины — если в Магре водятся пауки. Впрочем, крысы же тут есть, отчего бы и не водиться.

Завершив подготовку к грядущей чайной церемонии, бабуся тяжело вздохнула и уставилась на огонь, на который, если верить мудрецам из моего мира, смотреть можно бесконечно. Жаль только, в мою бедовую головушку мудрости, похоже, нисколько не перепало, и сейчас я просто молча сижу в старом чужом доме, глядя на язычки пламени рядом со старой чужой женщиной. И в то же время не чувствую себя лишней. И огонь так спокойно, умиротворяюще подпрыгивает, потрескивает под котелком.

Мать Агнессы умерла всего два дня назад. А ведь она могла что-то знать, непременно знала! И если бы я не прохлаждалась вместе с Мартом, а сразу бы отправилась её искать… Хотя где бы я её нашла? На эту лавку я набрела совершенно случайно.

Не слишком ли много случайностей?

— Где была хоть? — угрюмо, но уже без прежней истеричной ярости бормочет старая женщина. — Что натворила? Говори, как есть, я не мать тебе, мне сказать можно.

— Говорю же, в тюрьме была. Там жрецы допрашивали, голова теперь ничего не соображает, что-то помню, что-то нет. Но меня обвиняют в том, чего я не делала, нашли крайнюю. Уходить мне надо, меня в городе ищут. Чаю выпью и уйду, больше не увидете. Хотела убедиться, что у вас тут… нормально.

— Убедилась? — горько отозвалась женщина, снимая котелок с огня, вместо прихватки используя края замусоленной юбки. — Видела бы Антина, что единственная дочь ни слезинки после её смерти не пролила, она бы…

— Говорю же, с головой у меня сейчас плохо. Наплачусь ещё вволю, не переживайте.

— А у тебя всегда с нею плохо было! Другие лирты — что? Бегают с подружками, болтают, играют, глаза горят. А ты чего? Просидела всю жизнь тут, в четырёх стенах под крышей, а потом, когда порядочные лирты суженого находят и идут к Тирате за благословением, как с цепи сорвалась. Иду я как-то к Антине, глянь — что за хмыра из окна вылазит? А это племянница моя ненаглядная, единственная, та, что отрадой матери стать должна была! Стилус покраснел от стыда, а с этой девки как с кварка вода — всё ни по чём. Ну, я в дом, а Антина мне: спит Агнессушка, утомилась за день, работает в лавке, мне помогает, радость моя! Спит! Радость! — и она гневно пнула ногой стоящий под лавкой деревянный ящик так, что тот перевернулся, а Ксамурр в своём углу вздыбил спину коромыслом.

Племянница, надо же. Я-то думала, в лучшем случае внучка.

— Куда я могла ходить? — внезапно я поняла, что лицо дамы вовсе даже и не такое старое, как мне показалось, просто очень измождённое, осунувшееся и оплывшее, как бывает у наркоманов или тяжело больных.

— Мне-то откуда знать? По рукам пошла, не иначе.

— Если я постоянно сидела здесь, где я могла найти эти самые руки?

— Так природа твоя такая, гулящая. Может, тебе и не надо было знакомых-то отыскивать, и незнакомцы сгодятся. У-у-у, надо было Антине вытравить тебя из утробы…

— Видишь? — я сунула нежданной тётке под нос руку с трупными пятнами, а та отшатнулась. — Скоро справедливость восторжествует, и я отправлюсь вслед за матерью. Помолчи уже, а? Приспичило бы — вытравила бы небось, а не стала, значит, хотела этого ребёнка. Может, и не желала отказывать моему отцу. Не нам её судить. Особенно теперь.

Я попробовала представить лирта Веритоса в молодости — но всё равно видела только жестокого, амбициозного, холодного мужчину, который если и закрутил роман с какой-то бедной девушкой в лучших традициях мексиканских мыльных опер начала 90-х годов — и где только они могли пересечься?! — то исключительно от скуки, сохраняя полное здравомыслие, явно не пренебрегая вопросами контрацепции. Нет, всё-таки это бредовая идея, не мог лилововолосый жрец так… опростоволоситься.

Тётушка цапнула мены за руку и принялась разглядывать со всех сторон подслеповато сощуренными глазами, крутя то так, то этак, надавливая на кожу, обнюхивая и чуть ли не лизнув.

— Эк как заговорила, и не узнать тебя. Изменилась, считай, за три-четыре декады, как совсем другой человек стала, дерзишь, в глаза смотришь… Где смерть подхватила? Кто тебя благословил этим проклятием?

"Благословил проклятием" — красиво звучит.

— Что это такое? Как вылечить?

— Откуда мне знать? Я первый раз такое вижу, слышала давно что-то да и всё, но чтобы так вот, вблизи — никогда… Надо спрашивать у того, кто благословил.

— Или проклял, — на автомате произнесла я, утыкаясь носом в горячую кружку с горьким напитком.

— Или проклял, — кивнула тётка.

— Кто мой отец? Как мать могла с ним познакомиться? Ну же, я уже взрослая. И плодом меня не вытравили, и в колодец не кинули. Мать бы не хотела, чтобы я…

— Молчи уж, исскайка, — теперь в голосе тётки звучала усталость. — Не знаю я, кто твой отец, знаю, что кто-то важный, кому не отказывают — и всё. Думаешь, поможет? Две декады лет не помогал, а теперь — поможет? Зря. Никакой им веры нет, этим.

— Как она с ним познакомилась?

Женщина отпустила мою руку, встала, пошебуршала чем-то в углу, а потом сунула подобие получившейся самокрутки во всё ещё попыхивающий огнём маленький очаг, затянулась и выдохнула едва заметное облачко дыма с резким терпким запахом.

— А, ты, наверное, и не знала. Дед твой, наш с Антиной отец, рано умер, но в молодости был большим человеком. В главный храм Тираты был вхож, делал травяные смеси для служб, ну и любимицу свою таскал, хотел ей доходное дело передать. А там, на службах-то, какие-то только люди не появляются… Потом Антина дома осела, когда тебя-то ждала, а отец наш к Тирате отправился, лично выговорить ей хотел за любимую дочку, не иначе. И уж, конечно, не до того матери твоей тогда уже было, а свято место пусто не бывает, — она снова забормотала что-то ругательно-обвинительное, но я уже не вслушивалась. В несколько глотков допила горький отвар, представляя, как омерзительно лекарственная на вкус жидкость проваливается внутрь по мёртвому пищеводу в мёртвый желудок и уныло плещется там, внутри.