Обман - Наталия Джастер
— Она принцесса.
Старая Джинни резко повернула ко мне голову.
— Что ж, твои вкусы стали еще дороже, — ответила она, в ее голосе столкнулись изумление и тревога. — Ты хочешь сказать, это Бриар из Осени?
Джинни, может, и пряталась в этом лесу, но о Мирных Переговорах она знала. Несколько недель назад я назвал принцессу единственной наследницей королевских кровей, присутствующей на этом кутеже.
Проводя пальцами по ободку кружки, я с трудом выдавил из себя пресную версию событий, начиная с ее преследования и заканчивая линиксом. Хотя я велел принцессе бежать, она не послушалась. Совсем наоборот, она встала у меня на пути.
Она делала это в изобилии. Все в ней имело тенденцию вставать на пути.
С другой стороны, если принцесса хотела стать альфой, это был ее выбор. У меня с этим не было никаких проблем. Некоторые пресные и невзрачные мужчины при этом дворе опустили бы взгляд, чтобы убедиться, что их яйца к этому времени не отвалились, но ни моя мужественность, ни моя уверенность не пострадали. Шутовские драгоценности никуда не делись. Сомнения у меня вызывали другие жизненно важные органы, расположенные в верхних областях моего тела.
— Спасла твою шкуру, значит? — перевела Джинни. — Конечно, я поблагодарю ее за героизм, как только узнаю, что в остальном она безобидна.
— Так и есть, — сказал я, откинувшись на спинку стула и созерцая огонь, пожирающий поленья. — В крови этой королевской особы нет предрассудков. Моя отцовская интуиция в порядке, и она улавливает сострадание.
— Хм. Интересно, действительно ли за нее ручается твоя отцовская интуиция. С моего места ты кажешься весьма покрытым пятнами.
Ради всего святого. Этот ее понимающий огонек в глазах был чистейшей формой издевательства.
Протест замер на моих губах. Мне следовало бы высказать его или высмеять ситуацию, но это было бы разумным поступком, а в том, что касалось этой принцессы, я ступил на разрушительный путь со времени приветственного пира.
Доверять королевской особе было не совсем разумно. Неважно, что Бриар спасла меня, потому что капля сомнения все еще просачивалась в мой разум, с которой я разберусь, как только она проснется.
Джинни оборвала все, что я мог бы сказать:
— Она способна выдержать рану от дикой кошки, это уж точно.
— Мои мысли слово в слово.
— Она продержалась некоторое время, прежде чем свалиться в обморок. Гораздо лучше, чем ты. В тот день, когда ты переживешь занозу, я стану волшебницей.
Мои глаза сузились:
— Давайте без преувеличений.
— Напомнило мне время, когда тебе было шесть.
Я застонал. Она обожала рассказывать эту проклятую историю.
— Мы только что вернулись с фестиваля, — вспоминала Джинни. — Ты и твоя одержимость закатными карнавалами, ты всегда наблюдал за шутами, твое маленькое личико светилось от благоговения.
— Не всегда, — напомнил я ей.
Закатные карнавалы могли быть пышными, загадочными, таинственными. Они могли быть суровыми и прекрасными — мрачно-завораживающими. Но у них была и своя порочная сторона, ужасающие детали, скрытые под толстыми слоями помпы и блеска. Не требовалось много усилий, чтобы заметить это, если человек, блядь, открывал глаза и присматривался повнимательнее. Увы, большинство людей этого не делали.
— Да, конечно, — согласилась Джинни. — Но в тот день, когда мы вернулись домой, ты часами подражал этим шутам, кружась от камня к камню в траве. И когда ты упал...
— Я споткнулся.
— ...и содрал кожу до мяса, я никогда не видела ничего подобного, когда прикладывала мокрую тряпку к твоим коленям. Ты орал как резаный.
Мой локоть ударился о стол, когда я указал на нее пальцем:
— Этого никогда не было.
— Давай-давай. Отрицай.
— Я меняю тему. Приношу извинения за опоздание.
— Ты достаточно умен, чтобы понимать, что и я достаточно умна. Ты напугал нас, но не извиняйся. Единственная причина, по которой ты мог бы задержаться — это если бы ты был ранен или подозревал, что за тобой следят.
Я взглянул на сына. Чувство вины рассекло мои ребра — если и бывает перманентная эмоция, то это она.
— Утром я попрошу прощения у Нику.
Отложив рубашку и нитку на стол, Джинни взяла меня за руку.
— Послушай меня. То, что произошло, было вне твоего контроля. Ты бы скорее сразился с армией линиксов, лишь бы быть здесь.
Эту историю при дворе не знал никто. У меня был сын, сияющий сын, ради которого я с готовностью положил бы голову на плаху. Его мать, черноволосая бестия, пересекала лес полевых цветов со своей кочевой семьей, когда мы встретились.
Уйдя из лагеря на том роковом рассвете, она нашла меня, когда я тренировал стойки на руках на поваленном стволе дерева. Я был с обнаженным торсом и имел весьма недурную фигуру для семнадцати лет. Именно поэтому эта бестия — как она хвасталась, восемнадцатилетняя — осталась посмотреть.
А затем она осталась и для большего, после того как мы неловко преодолели этап знакомства. Мы бросили друг другу вызов в соревновании на балансирование на этом самом бревне. К концу состязания я проиграл. Она сжульничала, задрав юбку и пожирая меня взглядом так жадно, так самодовольно, что я понял, к чему все идет.
Естественно, моя эрекция была с ней солидарна. В этом духе я обнаружил, что изо всех сил цепляюсь за бревно, в то время как женщина оседлала мой член и скакала на мне, пока мои глаза не закатились к затылку моей безмозглой головы.
Потом она проводила меня до дома, втянула мой рот в еще один поцелуй и больше не вернулась. Однако она оказалась достаточно вежливой, чтобы оставить мне знак своей благодарности на пороге дома Джинни девять месяцев спустя. О, ирония истории, повторяющей саму себя.
Эти зеленые радужки доказывали, что младенец — мой. Он еще не знал меня, но он булькающе рассмеялся и протянул пухлые ручки, требуя, чтобы его взяли на руки. С этого момента малыш владел мной.
Он издал еще один звук, что-то вроде «никуууууу» для моих ушей, так я его и назвал. Мне нравилась мысль о том, что мой сын назвал себя сам.
В самом начале было легко упустить знаки, ведь младенцы делают непонятные вещи и плачут каждый день. Они могли быть такими же капризными и суетливыми, каким был Нику. Однако его внешность — непропорциональные черты лица, словно сошедшие со страниц
