Леди и Орк - Финли Фенн
Это было лишь легчайшее прикосновение языка, единый толчок пьянящей сладости, но Гримарр охнул, его мускулистое тело сжалось под ней, бедра плотно сомкнулись вокруг её бедер.
— Да, женщина, — прошептал он. — Еще.
Еще. Снова никакого отказа, даже мысли об этом; язык Джул снова метнулся вперед, пробуя еще больше этой невозможной насыщенной теплоты. Вызвав еще один стон из уст Гримарра, и это само по себе стало странным всплеском удовольствия, достаточным, чтобы заставить её сделать это снова. На этот раз позволив языку задержаться чуть дольше, чувствуя, как его шелковистая горячая твердость трепещет от прикосновения.
— Да, — выдохнул Гримарр, и сильная рука крепче сжалась на её затылке, притягивая ближе. — Соси меня, женщина. Я устрою тебе пир из хорошего семени и взращу тебя дородной и крепкой.
Джул снова бросила взгляд на его глаза, и появилось отстраненное осознание того, что ей следует запротестовать, указать на то, что это вообще-то не еда… хоть что-то; но эта неумолимая рука на её голове лишь направляла её ближе, его другая рука нацелила эту толстую длину на неё, эти глаза смотрели на неё — пристальные, решительные, полностью всё контролирующие…
И когда эта твердая, сочащаяся верхушка коснулась её рта, Джул могла лишь судорожно вздохнуть, смотреть и принимать его. Смотреть, как большая серая рука направляет этот огромный, восхитительный член всё глубже, вторгаясь в её рот, раздвигая её губы всё шире и шире вокруг него. Пока они не растянулись почти до предела: горячее, тесное трение, когда он погружался всё глубже и глубже, пока наконец не уперся своей гладкой, протекающей головкой глубоко в конвульсирующее, почти давящееся горло Джул.
— Да, — снова прошептал он, и от одного этого звука Джул застонала, обхватив его, а он в ответ издал то ли полусмешок, то ли полурык. В то время как этот массив между её губ, казалось, разбух еще больше, содрогаясь от основания до кончика, изливая еще больше горячей сладости вниз по горлу Джул.
— Ты доставляешь мне удовольствие, женщина, — сказал он мягко, и еще один взгляд в его глаза показал, что он действительно выглядит довольным, а возможно, даже гордым. — Никогда прежде женщина не принимала меня так глубоко.
Значит, его другие женщины делали это, и снова возник этот странный, необъяснимый приступ ревности. Гадая, как они выглядели, смотрел ли он когда-нибудь на них так же — с этой гордостью, удовольствием, а возможно, даже трепетом, мерцающим в его голодных черных глазах.
И, совершенно не планируя этого, Джул задержала его взгляд, сделала вдох — и сильно потянула его в себя. Засосала его так глубоко в горло, что на глазах выступили слезы, но оно того стоило, потому что его мускулистое тело забилось под ней, из его рта вырвался грубый, гортанный стон, когда он выплеснул еще больше этой насыщенной сладости, в почти поразительном количестве, наполнив её рот своим удовольствием.
Блядь, как же это было хорошо. Лучше, чем пирожные, чем сладкое вино, чем свежие фрукты с лозы. И внезапно не осталось никаких мыслей, кроме одной: пить еще, наполнять рот и живот, сосать сильнее и глубже, потому что она уже видела, как это вытягивает из него самое лучшее, поднимая это из тех огромных яичек внизу.
И если одна её рука легла на эти яички, обхватывая их набухшую полноту, а другая — на огромное основание этого члена, обхватывая его лишь наполовину, Гримарр никак это не прокомментировал, не возмутился. Лишь раздвинул бедра еще шире; стоны из его рта стали почти непрерывными, его пальцы глубоко и властно зарылись в её волосы.
— Да, женщина, — выдыхал он между стонами, его глаза — темные и затуманенные — смотрели в её глаза. — Хорошая женщина. Да.
Это было совершенно восхитительно и, вполне возможно, самым возбуждающим из всего, что Джул делала в своей жизни; время вокруг них словно исчезло, растворилось в воздухе, даже несмотря на то, что свет из маленького окна становился всё ярче. Демонстрируя каждый мускул и шрам на огромном, напряженном теле Гримарра, каждую гримасу на его лице, каждое движение его горла. В то время как его член всё продолжал изливаться, содрогаясь и выдавая свою сладость восхитительным пьянящим потоком, а Джул всё сосала, теперь уже громко, издавая влажные, причмокивающие звуки, которые должны были быть унизительными, но лишь распаляли голод всё выше, жестче, горячее.
Когда руки Гримарра на её голове наконец потянули её вверх, она даже попыталась воспротивиться, пытаясь дотянуться до него снова, — но его хватка была твердой, а глаза, пожалуй, такими же пьяными и одурманенными, какими она ощущала свои.
— Тебе станет дурно, — пророкотал он мягко; один из его пальцев поднялся, чтобы почти благоговейно очертить её опухший, саднящий рот. — И твое чрево всё еще жаждет, не так ли?
Единственным ответом Джул был беспомощный стон, и эти сильные руки потянулись вниз и втащили её наверх. Манипулируя ею с удивительной легкостью, широко раздвинув её ноги над его бедрами, поднося её горячую, голодную влагу опасно близко к этому скользкому, сочащемуся члену.
— Я желаю, чтобы ты оседлала меня, — промурлыкал он, и одна из его рук скользнула между её ног, раздвигая её уверенными, сильными пальцами. — Я желаю чувствовать, как ты глубоко сидишь на моем члене.
Джул даже не могла притвориться, что возражает, и первое прикосновение этой твердой, скользкой головки заставило её вскрикнуть: её тело туго сжалось, жаждая большего. И когда он чуть приподнял бедра, погружая этот скользкий кончик немного глубже в её истекающий влагой жар, она застонала и прерывисто выдохнула, её веки неистово затрепетали; боги, как же хорошо это ощущалось, он не имел права ощущаться так чертовски хорошо…
Его взгляд скользнул от того места, за которым он очень пристально наблюдал — как его член проталкивался между её ног, — вверх, к её глазам.
— Я жажду увидеть это, женщина, — промурлыкал он. — Я давно хотел познать радость от женщины, сидящей на моем члене целиком. Ни одна женщина не делала этого за все мои дни.
Боги, Джул не могла думать, и тут же возникли видения, как другие женщины делают это, пытаются это сделать. И она может лучше, конечно, она сможет; она наклонила бедра, усаживаясь на него чуть глубже, её дрожащие руки оперлись на эту испещренную шрамами, шелковистую грудь.
— Да, женщина, — промурлыкал он, и она ощутила тяжесть этих больших
