Окровавленный - Дженика Сноу

— Я подслушал, что ты сказала бабушке, — продолжил я тихо. — И когда он приблизился, я учуял исходящую от него гниль. В нём была тьма, да, но не такая, как во мне. Я использую свою тьму против тех, кто этого заслуживает, против злых, порочных и предавших меня людей. Его тьма была же чистой грязью. — Я медленно вдохнул.

— Когда я питался, то увидел правду. Женщин, которым он причинил боль. И за этим горькая тень предательства, уходящая в века. Он был лишь болезнью… тогда и сейчас. — Мой большой палец коснулся её щеки.

— Ласло больше никогда не причинит вред ни тебе, ни кому-либо ещё.

Ее дыхание сбилось.

— Боже мой… — прошептала она с ужасом в голосе, когда окончательно проснулась и заставила себя подняться. — Я понятия не имела. Слезы навернулись на ее глаза, и ее сочувствие к тем, кто пострадал, наполнило комнату запахом надвигающегося дождя.

— Я уничтожу любого, кто посмеет поднять на тебя руку, — сказал я низким голосом, в котором слышалось что-то дикое и звериной. — И сделаю это снова без колебаний.

Ее губы приоткрылись, но не произнесла ни слова. Она лишь снова легла и прижалась ко мне ближе, словно уже всё понимала. Я чувствовал её тревогу, сочувствие к другим женщинам, всё ещё не прошедший шок и вместе с тем тихое принятие. Она знала, как и я, что Ласло был чистым злом, лишённым всего человеческого.

Я сжал её крепче.

Это была не просто любовь. Она владела каждой частью меня — и я сжёг бы весь мир, прежде чем когда-либо позволил бы ей уйти.

ГЛАВА 21

Иван

Дни сливались в одно целое, образуя кокон из украденных ночей, полных острого наслаждения, в котором не существовало ничего, кроме нас двоих.

Но я знал: у Клары были и другие, о ком она заботилась. Семья из этой жизни. И я не хотел, чтобы она отказывалась от чего-либо только потому, что я был эгоистом и желал удержать её исключительно для себя.

Дни превращались в недели, и Клара ежедневно общалась со своей семьей. И вот пришло время, им приехать сюда, чтобы её навестить. Родные Клары должны были прибыть с минуты на минуту, а вместе с ними напоминания о жизни, которую она временно отложила. Она уже связалась с галереей и взяла небольшой перерыв, но собиралась вернуться на следующей неделе. К её облегчению, там отнеслись с пониманием.

Она почти сразу упомянула, с какой легкостью расторгла договор аренды своего маленького коттеджа, как будто даже его стены знали, что она туда не вернется. Я заверил её, что, если она по-настоящему захочет остаться в том уютном однокомнатном коттедже, мы найдём способ. Но в ней всё ещё жила та самая угрюмость, которую я так хорошо помнил.

Я услышал приближение машины задолго до неё. Когда солнце уже спряталось за горизонт то, я стоял с ней на крыльце нашего замка, и ее рука крепко сжимала мою. Черный внедорожник, который я отправил за ними из аэропорта, замедлил ход и остановился. Свет фарам ненадолго освещал каменный фасад, прежде чем погаснуть.

Двери распахнулись и послышались голоса. Первой появилась ее мать, в темных волосах серебрились пряди, она плотнее запахнула пальто, защищаясь от холода. Отец последовал за ней, поправляя куртку и настороженно оглядывая дом. Последней вошла ее бабушка, сутулая, но уверенная в себе, она опиралась на трость, когда ей помогали идти. Даже на расстоянии ее взгляд, острый и непреклонный, мгновенно нашел меня.

Клара сжала мою руку.

— Всё будет хорошо, — прошептала она.

Я мог бы посмеяться над тем, как взволнованно это прозвучало в ее голосе. Я не знал, беспокоилась ли она за меня или же за них.

Она отпустила мою руку и подбежала к своей матери, которая сразу заключила ее в крепкие объятия, словно в одно мгновение они избавили ее от многих тревог. Когда же она отстранилась, чтобы посмотреть на Клару, на ее лице появилась широкая улыбка. Объятия ее отца были сдержаннее, его взгляд метнулся в мою сторону, прежде чем снова посмотреть на дочь, словно защищая ее.

Я остался стоять на месте, с тяжестью веков на плечах, ожидая их приговора, как человек на суде. Даже ощущая, как всё ещё покалывает ладонь, где недавно была рука Клары, я не мог избавиться от чувства, что земля подо мной уходит из-под ног.

Они приблизились вчетвером, ее бабушка, естественно, шла впереди. Каждый ее шаг был размеренным, как будто она шла к этому моменту долгие годы.

Клара встала рядом со мной, её пальцы крепче сомкнулись вокруг моей руки, прежде чем она заговорила первой, тихо и осторожно:

— Buni, acesta este Ivan. (Бабушка, это Иван).

Пристальный взгляд пожилой женщины задержался на мне. Наконец она заговорила по-румынски, и голос её был сильным, несмотря на хрупкость тела:

— Ştiu cine eşti. Am crescut cu poveştile din sate. Întunericul din jurul tău… iubirea care te-a pierdut. Ţara asta nu uită. (Я знаю, кто ты. Я выросла на деревенских историях. Тьма вокруг тебя… любовь, которая тебя погубила. Эта земля все помнит.)

Родители Клары обменялись растерянными взглядами, явно не понимая, что происходит.

Я слегка склонил голову и ответил ей на том же языке:

— Şi dumneata crezi? (И вы в это верите?)

Её глаза смягчились, но голос остался все таким же твёрдым.

— Верю.

Она перешла на английский, словно желая избавиться от сомнений.

Ее рука, тонкая и морщинистая от возраста, потянулась и коснулась щеки Клары, ее слова были тихими, но весомыми.

— Fii lumina lui. (Будь его светом)

— Всегда, — прошептала Клара, прерывистым голосом.

Молчание, которое за этим последовало, стало почти осязаемым: густым и липким, не позволяющим пошевелиться. Даже родители Клары притихли, хотя для них слова бабушки явно не казались чем-то особенным. Для меня же было наоборот. Это было признание. Принятие истинны.

Внутри замка пространство наполнилось шумом чемоданов по каменному полу, смехом и оживлёнными голосами. Я отошёл в сторону и улыбнулся. Я так давно не слышал и не чувствовал замок таким живым.

И всё же, пока они осматривались, а их голоса эхом разносились по большому залу, мои мысли оставались во дворе. Слова бабушки Клары тяжёлым грузом лежали на мне.

В течение нескольких часов мы ели, пили и смеялись. Я слушал истории о детстве Клары, а её мать показывала мне фотографии. Снимки переходили из рук в руки, смех переплетался с ностальгией, но я