Влюбись за неделю - Алёна Кручко

— Истерика кончилась, — сообщила я, обхватывая ладонями горячую чашку. — Возможно, временно. Она не докладывала.

— Это я уже понял.

Чай пах странно. Не чаем. Добавил он туда что-то, что ли? Вот почему о зельях спрашивал. Я сделала осторожный, совсем маленький глоток.

Непривычно, но пить можно. Пожалуй, не хуже и не лучше, чем с коньяком.

Я пила медленно, пробуя новый вкус. Примерно на половине кружки решила — нет, не нравится. Какая-то не сахарная и не медовая, липко-приторная сладость. Спросила:

— Что вы туда налили?

— Вам все ингредиенты в алфавитном порядке?

— Дайте подумаю. Если вы спрашиваете у человека, что за книгу он читает, вас устроит ответ: «Вам все буквы в алфавитном порядке?», или предпочтете название?

— Название всех зелий в алфавитном порядке? — Норвуд отчетливо усмехнулся. — Это смесь.

— «Смесь номер три, с перцем», — припомнила я цитату из фильма. Интересно, здесь сняли «Лимонадного Джо»?

— Без перца. Номер две тысячи двести сорок три. Пятый опытный образец. Очень ценная информация, не правда ли?

— Познавательная, — согласилась я. — Если вас интересуют впечатления подопытного кролика, то слишком приторно.

— Иначе было бы слишком горько.

— Может, и правда добавить перца? Хотя в чай… Вот в кофе было бы другое дело.

— Кофе с травами не пью даже я. Премерзкий вкус.

— А у кофе с перцем — своеобразный. Меня как-то угощали. А заедать эту вашу смесь нельзя? Кстати, можно вас попросить? Если не хотите кофе, просто сядьте. Не слишком удобно разговаривать с кем-то, кто маячит за твоей спиной.

— Стоя проще контролировать процесс. Хотя вряд ли вы сейчас умудритесь что-нибудь взорвать.

Судя по звуку, Норвуд открыл холодильник. Хмыкнул и закрыл.

— А заедать вам в любом случае нечем, так что смиритесь.

— Можно заказать пиццу. Знаете, какие вкусные пиццы в «Маленькой Италии»?

— Судя по количеству коробок в гостиной, очень вкусные. Поверю вам на слово. — Он все-таки налил себе кофе и сел напротив.

— Зачем на слово? Мне все равно нужно чем-то ужинать. Четыре кекса за весь день — не тот рацион, которым можно гордиться.

— Вы решили уморить себя голодом? Ради чего, интересно?

— Я решила? Мне кажется, это вы изо всех сил пытаетесь отвертеться от пиццы.

— Не завтракаете, пропускаете ланч и не обедаете, придя с работы, вы, разумеется, тоже из-за меня. — Норвуд вытащил из кармана бумажник. Повертел в руках светло-зеленую визитку. — Придется искупать вину.

— Что за чушь! — возмутилась я. — О сегодняшнем ланче вы знаете не хуже меня, а завтрак… мне просто приснился кошмар, и я напилась кофе и решила погулять перед работой.

— Под дождем, — Норвуд понимающе покивал. — Зонт улетел. Портал подвел. Герр Вольгер приехал. Кофе вылился. Хорошо хоть кексы остались. Что с обедом?

— Депрессия, — мстительно ответила я. — Запоздавшие поиски смысла жизни.

— Быть или не быть? Есть или не есть?

Я вцепилась в кружку. Руки задрожали.

— Не угадали. И не будем. А то ваша смесь номер две тысячи двести сорок три без перца не поможет.

— Моя — поможет. Иначе бы я тут не сидел, а набирался опыта где-нибудь на Тибете. И тоже искал смысл жизни.

Еда появилась прямо здесь же, на столе. И даже сервированная, а не в коробках или пластиковых контейнерах. Огромный, исходящий душистым паром стейк, золотистые ломтики картошки, зеленый горошек. Сладкий рисовый пудинг, обильно политый джемом. Поджаристые гренки.

Вот и отлично. Никаких разговоров о смысле жизни. Потому что не могу я ему сказать. Просто не могу. Почему-то чувствую, что это будет неправильно.

Первая за день нормальная еда разбудила волчий аппетит. Я смела свою порцию в мгновение ока и серьезно задумалась о добавке. Кажется, зря ограничила знакомство с местной готовой кухней только «Маленькой Италией».

Хотя ладно уж, на ночь наедаться вредно. А я, если честно, вполне наелась. И даже как-то незаметно допила чай с экспериментальной смесью.

— Вкусно, — сообщила профессору очевидное. — Спасибо.

— А теперь продолжайте утолять мое профессиональное любопытство. Опишите ощущения и желания.

— Сытость, — усмехнулась я. Прислушалась к себе: не тянет ли снова в истерику? Веселиться, конечно, не с чего, но и рыдать не получится. Даже если захочу. — Не знаю, считать ли достижением вашей смеси, что меня больше не тянет рыдать, вы пришли, когда слезы уже кончились и я собиралась умыться и пить чай. Но не тянет. Осталось… опустошение, так, наверное, можно сказать. Даже не грусть, потому что грустить — это эмоция, а эмоции все куда-то делись. Или нет, не делись, а… как бы это выразить…

Я замолчала, думая, как точнее всего описать свои ощущения. Норвуд ждал, с интересом меня разглядывая.

— Как будто смотришь на солнечное затмение через закопченное стекло. Да. Так, наверное, точно. И спать почти совсем не хочется, я почему-то думала, что от всех успокоительных тянет в сон. А болтать — хочется. Причем… — я снова задумалась и почему-то зевнула. — Как-то рационально хочется. С пониманием, что поболтать сейчас полезно, потому что иначе снова начнутся те самые мысли, от которых тянет в истерику. Вот. Наверное, все. На что-то еще надо было обратить внимание?

— Дайте руку, — приказал профессор. — Пульс.

Я не стала жеманничать, пульс так пульс. Он посчитал, кивнул:

— В космос я бы вас сейчас запускать не стал. Но по другой причине. А на желание «поболтать» смесь не влияет. Это ваша собственная реакция на стресс, очевидная еще до чая. Ну и о чем же вас так тянет рационально пообщаться?

Я задумалась: и правда, о чем? На самом деле мысли о проклятых трех днях могут возникнуть сейчас от любой темы. Даже просто от того, что Норвуд рядом. Но, может, имеет смысл воспользоваться таким любезным приглашением к общению?

— Скажите, а у вас есть мечта? Не в смысле «стать всемирно известным фармацевтом», а… как объяснить-то… — Мысли текли слишком вяло, заторможенно, будто в полусне. — Что-то, что хочется обязательно сделать, попробовать, или побывать где-то, или кому-то что-то сказать. Что-то, что страшно не успеть.

— Необитаемый остров, — мгновенно ответил Норвуд. — В личное пользование. Хотя бы на неделю. Хотя бы в старости. Пальму. Гамак. Пещеру-лабораторию. Кокосы и акульи плавники на горизонте. Я стал бы добрым романтиком, общался