Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества - Сия Ник

Сейчас доказательств для трибунала недостаточно. Если я брошусь обвинять Верана сегодня, я добьюсь только одного — он уйдёт в глухую оборону, и в течение недели придумает мне три алиби и шесть свидетелей. Это привычная для них работа, мы её играем уже двести лет. Я предпочту дождаться более серьёзных улик. И я предпочту использовать время, пока он думает, что мы пока не знаем, кто.

— То есть мы делаем вид, что не знаем.

— Мы делаем вид, что не знаем. Это первое.

— А второе?

— Второе — твоя охрана. Сегодня к тебе приставлены двое моих личных. Не из обычной дворцовой стражи. Это лично мои. Им платит мой Дом, и они подчиняются лично мне. Они будут с тобой круглосуточно — один внутри Восточных Покоев, один снаружи. Один спит, один бодрствует, меняются. Я отдал распоряжение утром. Они уже на местах.

— Я не видела.

— Ты не должна была видеть. Они хорошие.

Вера на это медленно кивнула.

— Аэдрис. Я хочу, чтобы ты понимал. Я не хочу, чтобы у меня была круглосуточная охрана. Я этого никогда не любила. Это давит. Это сбивает с работы.

— Я знаю. И я не буду спорить, что это давит. Я тоже не люблю, и поэтому моя личная гвардия живёт по другому распорядку, чем дворцовая, — они умеют быть рядом и невидимыми. Ты, скорее всего, не будешь их замечать. Если хочешь, можем договориться, что они не сопровождают тебя в кабинет, а ждут у двери, например. Любые твои условия — выполню. Но снять охрану — нет. Не сегодня. Извини.

Вера долго на него смотрела.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Согласна. На твоих условиях.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не стала спорить со мной по правилам этикета. Я очень устал спорить с придворными.

— Я не придворный.

— Это видно.

Они помолчали.

— И ещё одно, Вера. — Аэдрис наклонил голову. Голос у него стал ниже на полтона. — Я хочу, чтобы ты знала. Я не из тех мужчин, которые умеют красиво говорить такие вещи, поэтому скажу неровно. Если бы вчера ночью у тебя не получилось убежать — если бы Налани не оказалась там — для меня это была бы катастрофа. Не только потому, что ты лекарь, и не только потому, что у нас тридцать дней. Просто катастрофа. Я хочу, чтобы ты знала это до того, как мы заговорим про всё остальное. Я к тому, что я не равнодушный.

Вера сидела очень тихо. У неё в груди опять что-то медленно сжалось. В отличие от утреннего разговора с Иссарой, где это сжатие можно было списать на новизну информации, — сейчас оно было прямым ответом на конкретные слова конкретного человека.

— Я слышу, — сказала она тихо. — Спасибо.

— Хорошо. Теперь — осмотр?

— Теперь — осмотр.

Она открыла сумку.

— Сначала вопросы. — Она достала из сумки маленький пергамент и уголёк. — Как спалось ночью?

— Лучше, чем за последний год. Глубже. Без перерывов. Это первая ночь без боли — точнее, с меньшей болью. Сонные часы у меня обычно урезаны болью, я просыпаюсь каждые два часа. Сегодня — два раза за всю ночь. Это удивительно много.

— Жжение после мази?

— Сильнее, чем после ванны. Часа полтора. Потом утихло. К утру язвы стали суше — я смотрел.

— Аппетит сегодня?

— Хороший. Утром съел больше, чем съедал последние три месяца. Айри удивилась.

— Хорошо. Питьё?

— Отвар горький, но я выпил утром и собираюсь вечером. Привыкаю.

— Зуд под чешуёй?

— Меньше, чем вчера.

Вера всё это записывала. Уголёк скрипел по пергаменту. Аэдрис смотрел на неё спокойно, чуть наклонив голову. Лицо у него было — она вдруг это поняла — очень внимательное. Не как у пациента, который ждёт диагноза. Как у человека, который смотрит на другого человека.

Вера это заметила. Подняла глаза.

— Что?

— Ничего. — Он чуть улыбнулся. — Просто смотрю.

— Это плохой ответ.

— Это правдивый ответ.

— Аэдрис.

— Вера.

Они посмотрели друг на друга. Прошло секунды три. Вера первая отвела глаза — посмотрела на пергамент, как будто там что-то ещё нужно было записать.

— Хорошо, — сказала она. — Теперь осмотр.

— Где?

— Я могу осмотреть здесь. Не нужна купальня. Если вы расстегнёте рубаху — я посмотрю переднюю часть. Спину — если повернётесь.

— Хорошо.

Он начал расстёгивать рубаху. Вера в это время разложила инструменты. Маленький пинцет, маленький нож, чистая льняная тряпка. Глиняную плошку для образцов. Она старалась не смотреть, как он расстёгивает. Получалось не очень.

Когда он опустил рубаху до пояса и сел обратно в кресло — так, чтобы ей было удобно подойти и осмотреть, — Вера встала. Подошла. Наклонилась.

И вдруг поняла, что её сердце бьётся быстрее, чем должно.

Это её разозлило. Она поставила себе мысленный выговор: «Ты профессионал. Это твой пациент. У тебя в руках клиническая задача. Не отвлекайся.» Сердце замедляться отказалось.

Она наклонилась к ключице.

Чешуя у границы с кожей сегодня выглядела по-другому. Свежие язвочки — те, что вчера были покрыты белёсой плёнкой, — сегодня были сухие, с чистыми краями. Старые язвы — те, что у запястья, например, — тоже подсохли. Полоса поражений на груди уменьшилась — местами она перестала быть сплошной, и появились зоны между язвами, где кожа была обычная, спокойная, бледно-розовая.

— Аэдрис, — сказала она. — Это впечатляет.

— Что?

— Скорость. Реакция на лечение. У человека за один день такого не бывает. Возможно, у драконов другой темп заживления. Я не могу пока сделать общий вывод после одной ванны, но я очень довольна.

— Хорошо. — Он помолчал. Потом сказал: — Вера.

— Да.

— Можно вопрос.

— Можно.

— Когда ты ко мне наклоняешься так близко — у тебя пульс на шее. Я его вижу. Он у тебя сейчас сто двадцать.

Вера замерла. Подняла глаза.

— Это, — сказала она ровно, — обычный рабочий пульс лекаря в состоянии активного осмотра. Адреналин. Нормально.

— Я знаю, что нормально. — Он чуть улыбнулся. Уголок рта на полмиллиметра. — Я не упрекаю. Я просто констатирую. Я тоже заметил. И я знаю, что у тебя пульс был такой же два дня назад в Малом Зале, когда ты впервые наклонялась ко мне в