Магический детокс или новогодний сюрприз для ведьмы - Виктория Дениз
Рейнар обошел дерево, задрав голову, рассматривая крону на фоне серого зимнего неба.
— Ему, наверное, лет четыреста, — предположил он. — Возможно, больше.
— Думаю, значительно больше. Может, тысяча, может, полторы, — Виола присела у корней, там, где земля была теплой. Положила ладонь на мох. — Чувствуешь? Здесь спокойно. По-настоящему спокойно. Не как в терапевтическом центре — там ощущение покоя создано искусственно. А здесь он просто есть.
Рейнар сел рядом, прислонившись спиной к стволу. Закрыл глаза.
— Да, — сказал он. — Чувствую. Будто шум в голове стал тише.
Они сидели так несколько минут, не разговаривая. Дерево грело им спины. Снег тихо падал вокруг, но здесь, в круге теплой земли у корней, он таял, не долетая до них.
Виола заметила кое-что еще. На коре, на высоте вытянутой руки, были вырезаны знаки. Старые, заросшие, почти неразличимые — но когда она пригляделась, увидела: буквы. Инициалы. Десятки пар инициалов, одни поверх других, от совсем стертых до относительно свежих.
— Смотри, — она указала.
Рейнар наклонился, всматриваясь.
— Люди приходили сюда, — Виола провела пальцем по одной из пар букв. Два символа, соединенных закорючкой, похожей на знак бесконечности. — Оставляли свои имена.— Может, это тоже были пациенты центра.
— Возможно, но, полагаю, не только. Я уверена, что это место существовало задолго до постройки центра, — тихо произнесла Виола. — И, кстати, наверняка его именно поэтому построили здесь. Вблизи особого места силы.
Они еще несколько минут посидели молча, наслаждаясь воздухом, который здесь казался легче и чище.
— Ридсар сказал найти место, которое мы почувствуем правильным, — наконец сказал Рейнар.
— Да, — Виола оглянулась. — Но я думаю, все же не здесь. Чувствую, что нам нужно идти дальше.
— Согласен. — Он встал, подал девушке руку. Она приняла — естественно, без колебания. — Но это место стоит запомнить.
Виола обернулась к дубу, положила ладонь на кору.
— Спасибо, — прошептала она, не боясь выглядеть глупо.
Дерево не ответило, конечно. Но ей показалось, только показалось, что тепло под ладонью стало чуть сильнее.
Они двинулись дальше, и через несколько минут вышли на небольшую поляну — круглую, окруженную старыми соснами. В центре поляны лежал огромный валун, наполовину засыпанный снегом. Неподалеку — покосившаяся деревянная скамейка, едва видная под белым покровом.
— Здесь, — сказала Виола тихо, почти шепотом. Говорить громко в этой тишине казалось кощунством.
Рейнар огляделся, кивнул.
— Здесь хорошо.
Они стояли, не двигаясь, просто вдыхая морозный воздух, чувствуя, как холод обжигает легкие, как тишина окутывает, как лес принимает их.
Виола подошла к краю поляны, начала искать камень. Перебирала их под снегом — слишком маленький, слишком угловатый, не тот, не тот…
Потом нащупала один. Размером с кулак, округлый, гладкий, тяжелый. Темно-серый, с прожилками белого кварца.
Подняла его, сдула снег. Камень был холодным, плотным, реальным в руке.
Рейнар тоже нашел свой — чуть больше, неправильной формы, шероховатый. Черный, будто кусок застывшей ночи.
Они вернулись к валуну, присели на него рядом друг с другом. Холод от камня ощущался даже через одежду, но никто на это не обращал внимания.
Долго молчали.
Виола смотрела на камень в своих руках. Такой простой. Обычный камень из леса. Но сейчас он должен был вместить все — годы боли, любви, сожалений.
— Не знаю, как начать, — призналась девушка.
— Я тоже.
Еще одна пауза.
Потом Виола глубоко вдохнула и начала говорить. Тихо, глядя на камень.
— Я вкладываю в тебя… мою боль. Боль той ночи, когда все разрушилось. Когда я швырнула кольцо и увидела, как он уходит. Когда я сидела одна и плакала до рассвета.
Камень лежал в ее ладони, неподвижный, безмолвный.
— Я вкладываю в тебя мои сожаления. Все «что если». Что если бы я не испугалась? Что если бы согласилась на переезд? Что если бы мы поговорили спокойно, без крика?
Рейнар сидел рядом, неподвижный, слушал.
— Я вкладываю в тебя мою злость. На него — за ультиматум. На себя — за гордость. На судьбу — за то, что поставила нас в эту ситуацию.
Голос дрожал, но она продолжала.
— Я вкладываю в тебя мою любовь. Все мечты, которые не сбылись. Свадьба. Дом. Дети. Вся та жизнь, которую мы планировали и которой не было.
Виола замолчала, едва сдерживая слезы. Казалось, что камень в руке стал тяжелее.
Потом начал говорить Рейнар. Его голос был хриплым, напряженным.
— Я вкладываю в тебя… мою вину. За то, что поставил ее перед выбором. За то, что думал только о себе, о своих амбициях. За то, что не услышал ее страх.
Он сжал камень так сильно, что побелели костяшки пальцев.
— Я вкладываю в тебя мою тоску. Три года я просыпался и вспоминал, что ее нет рядом. Три года искал ее в толпе, ловил себя на том, что поворачиваюсь, чтобы что-то сказать ей, и вспоминаю — ее нет рядом.
В его голосе зазвучала злость.
— Я вкладываю в тебя мой гнев. На себя — за глупость. На отца — за давление. На жизнь — за то, что поставила перед таким выбором.
Рейнар замолчал, его дыхание было тяжелым, прерывистым.
— Я вкладываю в тебя мою любовь. Которая никуда не делась. Которая была, есть и… — голос сломался, превратился в едва слышный шепот, движение губ без звука. — Будет.
Тишина опустилась на поляну, плотная и сочувствующая.
Виола сидела рядом, замерев, уставившись на свой камень.
— Я вкладываю в тебя… — она запнулась, сжала камень сильнее. — Мою любовь. Которая не прошла. Которая была, есть и… — последние слова она прошептала беззвучно, одними губами, так тихо, что даже ветра не было, чтобы унести их. — Будет.
Оба сидели в молчании, каждый погруженный в свою боль, свои признания, которые остались не высказанными вслух.
Время растянулось. Минута. Пять. Десять.
Снег начал падать — крошечные снежинки, медленные, неторопливые, оседающие на их плечах, волосах, на камнях в руках.
Потом Виола встала. Медленно, неуверенно.
—
