Елена Острикова - Проводники судьбы (СИ)

— Что это было? — спросила Мира. Голос ее был спокоен, но бегающее выражение глаз выдавало смятение.

— Девяносто восемь процентов, — пояснил Александр. — Прости, что напугал тебя, но ведь недаром говорят: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

— Это верно… — только и смогла вымолвить Мира, а затем, понемногу приходя в себя, добавила:

— А теперь я хочу услышать все от начала и до конца.

— Это долгая история.

— На меньшее я и не согласна.

— Хорошо.

Александр вывел за руку Миру из кухни и, усадив девушку на диван, сел рядом с ней.

— Только ни слова лжи, — предупредила Мира.

— А ты уверена, что сможешь принять всю правду? — Александр посмотрел ей прямо в глаза.

— Нет, — искренне призналась Мира. — Но я точно знаю, что хочу ее услышать.

— Я родился 8 декабря 1892 года. Моя сестра Мирра появилась на свет шестнадцатью годами позже. Наши родители погибли в огне пожара, когда ей было три года — я не лгал, как видишь. Вот только детских фотографий не сохранилось по другой причине. Даже на надгробии Мирры ее лицо с портрета. В тот день, когда мы встретились впервые, исполнялось сто лет со дня ее рождения. Она прожила долгую жизнь — умерла за несколько месяцев до своего восьмидесятилетия.

Лицо Александра подернулось дымкой печали, и Мира готова была дать голову на отсечение, что ему все еще тяжело говорить о событиях двадцатилетней давности.

— Мы с Миррой были друг для друга единственной семьей, единственными близкими людьми. Я всегда старался заботиться о ней, пытаясь хоть в некоторой степени по мере сил и возможности компенсировать отсутствие родителей. Но однажды я совершил фатальную ошибку, и это стало переломным моментом в нашей с ней судьбе. Это произошло, когда Мирра была совсем малюткой — ей только исполнилось пять. Мы гуляли по лесу; это была моя идея, она не горела энтузиазмом, но я настоял. Медведь появился неожиданно, а оружия у меня тогда не было. Я подсадил сестренку на высокую ветку дерева и повис сам, но не успел подтянуться. Медведь схватил меня за ногу. Сопротивляться я не стал — сразу отпустил ветку. Бороться со зверем, ясное дело, бесполезно. Да и начни ветка качаться, это погубило бы Мирру.

Что было потом, я помню смутно. Страх и боль — все остальное размыто. Я очнулся на следующий день. Нам повезло: нас нашел лесник. Когда он появился на поляне, медведя там уже не было. Мирра по — прежнему сидела на ветке и рыдала, я же… Никогда не забуду округлившиеся глаза лесника, когда он поведал мне: «Выхожу на поляну и вижу: вся земля в кровище. И человек лежит: мертвец как пить дать — не дышит, да и тело уж давно как остыло…». Он снял Мирру с дерева, отнес ее в свою хижину и, оставив на попеченье жены, вернулся, захватив лопату и две палки на крест, чтобы исполнить свой христианский долг. И тут понял, что я жив.

Я не придал этому особого значения, хотя лесничий был явно напуган, очень странно смотрел на меня и все бормотал: «Чертовщина тут какая‑то, не иначе». Тогда меня больше заботила моя сестра. Много времени прошло, прежде чем она смогла хоть немного оправиться от увиденного. А видела она гораздо больше моего: жестокую сцену мучительной смерти самого близкого человека. Я никогда не испытывал ничего подобного и уже, верно, никогда не испытаю.

— А ты? — задала вопрос Мира дрогнувшим голосом, когда Александр умолк.

— Я? Со мной все было хорошо. Раны были тяжелыми, но я быстро оправился: через неделю был полностью здоров. Еще через пару месяцев я вдруг заметил, что жуткие шрамы, оставленные на моем теле когтями и зубами дикого зверя, бесследно исчезли. Я всегда отличался крепким здоровьем, но то, что происходило со мной в последующие месяцы и годы, было действительно странно. Меня не брала ни одна болезнь. Я не получал в тот период каких‑либо серьезных травм, но даже мелкие порезы и ссадины, заживающие в течение минут, а не дней, заставляли серьезно призадуматься. И с течением месяцев заживление начинало происходить все быстрее и быстрее. Так для меня начался непростой этап изучения собственной природы, моей новой природы. На это ушли годы.

— И к чему же ты пришел? — затаив дыхание, спросила Мира.

— Меня нельзя убить. Я неуязвим, если хочешь, — он расправил плечи и дерзко улыбнулся, будто бросая вызов самой смерти. — Меня не берет ни одно оружие: раны заживают почти мгновенно. Меня нельзя отравить — яды совершенно бессильны, меня не пьянит вино. Голод и жажда, хотя и по — прежнему мучительны, не способны меня погубить. Нет такого вируса, с которым бы мой организм не справился, и даже огромная потеря крови нестрашна.

Я бессмертен — никогда мне не будет больше двадцати одного года. Моя сестра выросла, а я не изменился. Окружающие стали считать нас ровесниками, спустя годы она больше напоминала мою мать, а потом и бабушку.

Веришь мне?

Александр спросил неожиданно, поставил вопрос ребром. Мира лишь терялась в догадках, для кого из них двоих ответ на этот вопрос важнее. Он столько лгал прежде, что и теперь все легко было списать на безумную выдумку, несусветный бред. Но Мира вдруг поняла, что неспособна это сделать.

— Верю, — девушка взяла в свои холодные влажные ладони его руку и ощутила привычный комфорт прикосновения.

— Это еще не все, — вдруг сообщил Александр. — Все‑таки я уязвим, вероятно, даже более уязвим, чем любой человек из ныне живущих. Меня может погубить то, что не причинит вреда никому другому.

— Что? — выдохнула Мира.

— Чувства.

— Какие чувства?

Александр на мгновение задумался.

— Если в двух словах: злоба и отчаяние. Люди зачастую недооценивают ту силу, которой обладают эмоции. Я не могу себе этого позволить. Еще много десятилетий назад я заметил, как сильно чувства других влияют на меня. Это не просто сопереживание. То, что происходит в душах других, затрагивает не только мое сердце, но и телесную оболочку. Нет, я не умею читать мысли, но ощущаю настроение в общем, даже если от меня что‑то пытаются скрыть. Там, где царят радость и добро, я ощущаю в себе невиданную силу, счастье — душа парит в облаках. Отчаяние и злоба, напротив, убивают меня, причем в самом буквальном смысле. Я не переношу чужую боль и страдания.

— А если чувств нет: ни боли, ни радости, ни добра, ни зла? Что тогда? Вакуум? — не удержалась от вопроса Мира.

— Я, пожалуй, смог бы пережить такой «вакуум», жизнь бы просто шла своим чередом. Но абсолютного вакуума не бывает. Как бы ни был спокоен человек, вокруг него всегда существует нечто такое… — Александр задумался, — аура. Не самое подходящее слово, но ничего лучше я придумать не могу. Это что‑то, что отражает его суть, то с чем он идет по жизни. Может быть, сама душа.