Аптекарша-попаданка. Хозяйка проклятой таверны - Диана Фурсова
Потом печь щёлкнула. Не обычным камнем — как зубами.
Огонь дрогнул, и по залу прошёл тонкий холодок.
Элина положила ладонь на стол — чтобы не дрогнуть. В аптеке она училась держать руки, даже когда рядом падает человек. Здесь падало не тело — падала уверенность.
— Началось, — тихо сказал Рейнар.
Элина кивнула.
В воздухе появился запах. Сначала — едва уловимый: дым и… аптечная ромашка.
Марина бы сказала: «невозможно». Элина знала: невозможно — это слово для тех, кто не видел, как хлеб плесневеет за минуту.
Запах ромашки был из её жизни. Из той, где были белые халаты и стеклянные двери.
Элина сжала пальцы.
— Не ведись, — тихо сказал Рейнар, будто прочитал её лицо.
— Я и не ведусь, — выдохнула она.
Но дом был умнее.
Он не показывал ей аптеку. Он показал ей звук.
Из-за полотенца на зеркале раздался еле слышный шорох — будто кто-то гладит ткань с другой стороны. И шёпот, совсем близкий:
— Марина…
Элина застыла.
Рейнар сделал шаг — но остановился на линии соли, как будто и сам почувствовал: нельзя.
— Не отвечай, — сказал он.
Элина не ответила.
Тогда шёпот изменился. Он стал ниже, грубее. Стал голосом Рейнара — таким, каким он говорил на ярмарке, когда забирал её «под стражу».
— Ведьма, — прошептал дом его голосом. — Отдам тебя канцелярии…
Элина резко повернула голову — к Рейнару. Он стоял там же. Молчал. Смотрел на полотенце на зеркале так, будто хотел выколоть ему глаза.
— Это не я, — сказал он тихо, будто оправдывался, и от этого стало яснее: дом ударил в больное.
Элина сглотнула.
— Я знаю, — сказала она. И добавила громче, в пустоту: — Я знаю.
Дом скрипнул. Свеча дрогнула. Пламя на миг потемнело — и снова стало обычным.
Как будто дом проверил: «вкусно?» — и разочаровался.
Тогда он ударил иначе.
Колокольчик на двери тихо звякнул — без движения, без ветра. Как будто кто-то прошёл рядом, не касаясь.
На муке у порога появились следы.
Не сапоги. Босые. Длинные, влажные, словно по муке прошёл кто-то, кто только что вышел из воды.
Следы шли внутрь зала — и исчезали на середине, будто человек растворился.
Элина почувствовала, как холод поднимается от пола.
— Он здесь, — шепнула она.
Рейнар вытащил меч — медленно, без суеты. Сталь блеснула, но в её блеске не было уверенности. Просто привычка держать в руке хоть что-то.
— Где? — спросил он тихо.
Элина посмотрела на следы.
— Он… не человек.
Печь щёлкнула снова. И вдруг из угла, где раньше стояла бочка, раздался звук — как кашель. Хриплый, человеческий.
— Помо… — прохрипело. — Помо…
Элина вскочила.
Рейнар перехватил её за локоть.
— Нет, — сказал он жёстко.
— Это может быть тот проезжий! — выдохнула Элина.
— Это может быть ловушка, — отрезал Рейнар. — И я не дам тебе…
Дом засмеялся — скрипом досок. И кашель стал громче, отчётливее. Мужской. Больной.
Элина сжала зубы. Её внутренний аптекарь рвался туда, где «помо…». Её внутренний выживальщик понимал: дом хочет, чтобы она нарушила правила.
Она вдохнула и сказала вслух — не Рейнару, дому:
— Если это человек — покажи его по-настоящему. Не голосом. Не шёпотом. Телом.
Тишина стала густой.
Потом из темноты угла вышел силуэт.
Мужчина. В грязной куртке, с хромотой, с кашлем. Лицо — серое. Губы — тёмные, как будто обожжённые дымом.
Он сделал шаг — и Элина увидела: под его подбородком тянется тонкая полоса копоти.
— Хозяйка… — прохрипел он. — Я… не…
Элина шагнула вперёд, не думая.
Рейнар схватил её крепче.
— Стой, — сказал он ей в ухо. — Смотри на ноги.
Элина опустила взгляд — и похолодела.
Ног у мужчины не было. Вернее, они были, но не касались пола. Он «шёл», как тень, и мука под ним не шевелилась.
И в этот момент его лицо дрогнуло. Стало расплывчатым. И вместо проезжего Элина увидела другое — женщину с тёмными волосами, с тем же лицом, что в зеркале. С чужим знанием в глазах.
— Верни, — прошептала женщина. — Верни мой дом.
Рейнар выругался тихо.
— Вот оно, — сказал он.
Элина почувствовала, как внутри всё напряглось, и вдруг поняла: дом не просто показывает иллюзии. Он вытаскивает то, что в них не сказано.
Рейнар ненавидел прежнюю хозяйку — и молчал о сомнениях. Элина боялась признаться в «Марине» — и молчала о страхе. Рада скрывала, что пустила гостя — и молчала о вине.
Дом собирал эти молчания, как травник собирает редкие листья.
— Оно питается тем, что мы держим внутри, — сказала Элина вслух, и голос её стал твёрже от осознания. — Не скандалом. Не криком. Несказанным.
Рейнар посмотрел на неё.
— Тогда говори, — сказал он тихо. — Всё, что боишься сказать.
Элина резко вдохнула. Сердце стучало так, будто хотело вырваться.
Она посмотрела в темноту, где женщина-иллюзия улыбалась ей её же губами.
— Я не ты, — сказала Элина громко. — Я не прежняя хозяйка. Я не виновата в твоих делах.
Меня звали Марина. Я — не отсюда. Я очнулась здесь и я не собираюсь отдавать дом ни тебе, ни очагу, ни Мортену Грейну.Дом скрипнул — резко, злой доской. Свеча дёрнулась, но не потемнела.
Женщина-иллюзия отступила на полшага. В её глазах мелькнула ярость.
— Элина, — тихо сказал Рейнар. — Моя очередь.
Он сделал шаг вперёд, не пересекая соль, и сказал в пустоту, так, будто говорил самому себе:
— Я хотел сжечь этот дом. Я хотел — потому что был слаб и злой.
Я ненавидел хозяйку и называл её виновной, потому что мне было легче, чем признать: я не спас своего дозорного. И я боюсь, что снова не спасу. Бояться — нормально. Но молчать — больше не буду.В этот момент воздух в зале дрогнул. Запах гнили, который всегда висел где-то на краю, будто исчез — как будто кто-то открыл окно.
Печь щёлкнула — и огонь стал ровнее. Теплее.
Элина почувствовала это кожей: камень под ладонью перестал быть холодным. Он стал… живым, нормальным.
Награда пришла неожиданно реальной: в таверне стало теплее, и дыхание больше не превращалось в ледяной ком.
Дом вздрогнул. Не радостно — болезненно.
— Слой, — прошептала Элина. — Мы
