Невеста не из того теста - Екатерина Мордвинцева

лился бледный, больной свет поляны, слабо освещая наши спины и выхватывая из мрака первые шаги гнилого, проваливающегося под ногами пола. Доски скрипели не просто так — они хлюпали, словно под ними стояла вода, а из щелей тянуло ледяным, затхлым дыханием земли.

— Может, всё-таки закроем? — прошептала я, и мой голос был тут же поглощён ватой темноты, не оставив эха.

Но было уже поздно.

Сверху, с невидимых в потолке стропил, с оглушительным, раздирающим тишину карканьем, которое было похоже на скрежет ржавого металла, сорвалась огромная, лохматая тень. Она не просто пролетела над нашими головами — она пронеслась так близко, что я почувствовала на лице взмах ледяных крыльев и уловила запах прелых перьев и чего-то кислого. Тень, не замедляя хода, метнулась в открытую дверь и растворилась в сером свете снаружи.

Мы вскрикнули в унисон, не просто испуганно, а с тем пронзительным, животным ужасом, который вырывается из горла помимо воли. Я инстинктивно пригнулась, а Леона вцепилась мне в руку так, что её ногти, словно когти, впились мне в запястье до крови.

И тут же из глубины комнаты, из самого её сердца, донёсся голос. Он был скрипучим, похож на скрежет костей по камню, на шелест сухих листьев под ногами мертвеца.

— Могли бы и дверь прикрыть, глупые птенцы, — прошипел он. — Карлуша не любит сквозняков. Простудится мой мальчик. А лечить ворону — занятие неблагодарное.

Сердце у меня упало, провалилось куда-то в бездну и забилось там, в грязи и холоде. Мы не одни. Мы никогда не были одни в этой тьме.

— И чего так орать-то? — продолжал голос, и в нём слышалось не просто раздражение, а древняя, копившаяся веками усталость от всего живого. — Оглушили старуху. И свет закройте, дневной свет режет глаза, привыкшие к тьме.

Мы стояли, вжавшись в гнилой косяк, не в силах пошевелиться. Наши тени, отбрасываемые светом сзади, лежали на полу длинными, искажёнными пятнами. Из мрака, в дальнем углу комнаты, послышался шорох, медленное, влажное шарканье, словно что-то тяжёлое и мокрое волокли по полу. На фоне чуть менее чёрного прямоугольника заколоченного окна медленно, с хрустом позвонков, поднялась фигура. Она была сгорбленной, скрюченной, неестественной, будто кости её были сломаны и срослись неправильно. Тень от неё на стене была чудовищной — длинные, костлявые конечности, крючковатые пальцы.

Фигура сделала несколько шаркающих шагов в нашу сторону, а мы, парализованные страхом, не смогли даже отпрянуть. От неё пахло сырой землёй, грибницей и формалином.

— Ну? — тот же леденящий душу голос прозвучал прямо перед нами, хотя мы всё ещё не видели лица в темноте. — Чего приползли, червяки? Кто вас, слепых, привёл в моё логово? Говорите, да не тяните, у старухи дела есть поважнее ваших жалких жизней.

В этот момент из-за спины, из приоткрытой сумки, которую я не выпускала из рук, раздалось тихое, но яростное шипение. Мартин, почуяв недоброе, высунул свою полосатую морду, его глаза-бусинки горели в темноте зелёным огоньком.

Шарканье внезапно прекратилось. Воцарилась тишина, ещё более зловещая, чем прежде.

— А-а-а, — протянул голос, и в нём впервые появился оттенок чего-то, кроме раздражения. — Фамильяр. Чужой. В моём доме.

Из темноты внезапно вынырнула костлявая рука и быстрым, как удар змеи, движением схватила Мартина за шкирку. Енот взвизгнул от неожиданности и ярости, забился, но старуха держала его с нечеловеческой силой.

— Эй! Отдайте его! — крикнула я, забыв о страхе.

— Не твоё хозяйство, девочка, — холодно отрезала старуха. — Фамильярам в моих стенах не место. Места мало, а конкуренцию я не люблю. — Она грубо сунула Мартина обратно в сумку и отбросила её от меня так, что я чуть не упала. Сумка с глухим стуком приземлилась на пороге. — Будешь ждать свою хозяйку снаружи, полосатый. Ослушаешься — Карлуша будет ужинать свежим мясом.

Мартин, огрызаясь и шипя, тем не менее, не стал вылезать. Он понимал — это не та сила, с которой можно спорить. Я услышала его обиженное ворчание, доносящееся из-за двери.

Старуха медленно, шаркающей походкой прошла мимо нас к открытой двери. Когда она поравнялась со мной, я почувствовала ледяное прикосновение её ветхого платья и уловила тот самый сладковато-тленный запах в полную силу. Она с силой, словно захлопывая крышку гроба, зкрыла дверь. Последний луч света с улицы погас, и нас поглотила абсолютная, всепоглощающая, слепая чернота. На несколько секунд воцарилась тишина, нарушаемая лишь нашим прерывистым, паническим дыханием и навязчивым, тихим капаньем откуда-то из угла.

Затем с лёгким, маслянистым щелчком в воздухе вспыхнуло пламя. Небольшое, дрожащее, оно осветило морщинистую, покрытую тёмными, похожими на грязь пятнами руку. Пальцы, длинные и костлявые, с ногтями странного фиолетового оттенка, поднесли огонёк к фитилю первой свечи. Но свеча была не просто чёрной. Она была толстой, сальной, и казалось, сделана не из воска, а из застывшего жира. Огонь затрепетал, отбрасывая на стены не тени, уродливые, дергающиеся силуэты, в которых угадывались оскаленные морды и скрюченные позы.

— Не съем я вас, — проворчала Вельда, поворачиваясь к нам, и её лицо наконец предстало перед нами в полном, жутком великолепии. — Мясо ваше молодое, незрелое, желудок мой его не примет.

При свете сальных свечей мы разглядели её. Лицо было морщинистым и представляло собой карту из трещин и складок, среди которых тонули маленькие, пронзительно-чёрные глаза. Они блестели, как у молодой девушки, но в них не было жизни, лишь холодная, хищная любознательность. Седая, спутанная, жирная прядь волос выбивалась из-под тёмного, засаленного платка. Она была сгорблена, но в её осанке чувствовалась не дряхлость, а древняя, каменная мощь, сила самой смерти.

— Садитесь, — бросила она, кивнув на грубый, заляпанный тёмными пятнами деревянный стол с приставленной рядом лавкой. — Раз уж пришли, рассказывайте. И чтоб без прикрас. Старуха ложь чует за версту, а наказание за ложь лучше вам не знать.

Мы, всё ещё дрожа, как в лихорадке, опустились на краешек скамьи. Дерево под нами было липким и холодным. Вельда тем временем зажгла ещё несколько таких же сальных свечей, расставив их по столу. Мерцающий, неровный свет выхватывал из мрака жутковатые детали интерьера, от которых кровь стыла в жилах: связки засушенных лягушек и летучих мышей, висящие под потолком подобно гирляндам; ряды стеклянных банок, где в мутной жидкости плавали неопознанные органы и мелкие костлявые существа; на стене — выжженный в дереве пентакль, по краям которого были нанесены тёмно-коричневые пятна, похожие на запекшуюся кровь.