Уездный город С*** - Дарья Андреевна Кузнецова

Ильич Титов, уголовный сыск, – склонил голову сыскарь, пожимая сухую и твёрдую, как щепка, ладонь профессора.

– Это, однако, номер. Чем меня угораздило привлечь внимание доблестной городской полиции? – растерялся Введенский.

– Ничего такого, не беспокойтесь. Я к вам хоть и по долгу службы, но исключительно по вопросу ваших научных интересов, за консультацией.

– Ах вот оно что! – ещё сильнее изумился профессор, но жестом предложил поручику присесть. – Наталья Аркадьевна, будьте любезны, ещё одну чашку. Внимательно слушаю вас, господин полицейский. Признаться, я обескуражен и смятен: что же такое стряслось в нашем тихом городе, что понадобился историк Древнего мира? Расследуете убийство императора Рима?

– Увы, нет, – мотнул головой Титов. – Вполне современное событие, которое, боюсь, может оказаться не последним. И консультация требуется не столько по истории, сколько по вашему факультативному профилю. В университете сказали, что вы также увлекаетесь историей религий и примитивных верований, так?

– Совершенно заинтригован. Выкладывайте! – Введенский сделался похожим на взявшую след гончую: весь подобрался, подтянулся, подался вперёд, впившись взглядом в гостя.

Натан постарался изложить обстоятельства как можно точнее, не упустив ни единой детали, не зная, что может иметь значение, а что – нет. Профессор слушал внимательно, задавал уточняющие вопросы довольно странного содержания: какая была свеча, какая бечёвка, из чего венок и какого дерева горбыль использовался для плотика. И по мере повествования делался всё более задумчивым, рассеянным и хмурым.

– Совершеннейшая чушь, – подытожил он рассказ Титова.

– В каком смысле?

– В прямом. Это не подходит ни под один известный мне ритуал, да это вообще ни на что не похоже! Вся суть жертвенного языческого ритуала в том, чтобы отдать жизнь определённому божеству или стихии. Если воде, то её топили, если сжигали – то живьём, если резали – то на алтаре и, опять же, живую. А здесь странное смешение жертвы и вычурного похоронного обряда. На первый взгляд еловый венок уместен, ель всегда связывали со смертью и дорогой в потусторонний, загробный мир. Но церковная свеча, верёвка на руках, вот этот, простите, мухлёж с привязанными грузиками, чтобы тело не утопло… Да ещё вы говорите, что покойницу вновь прибило к берегу почти сразу, а это дикость для ритуала, самый дурной знак, какой можно представить.

– И что из этого следует? – уточнил Натан, потому что профессор замолк, задумчиво поглаживая бородку.

– Я готов поручиться, что это не последователи некоего древнего культа, вроде вот тех язычников, что поселились на Песчаном.

– А вы у них бывали? – растерялся Титов.

– Ну разумеется, я не мог пропустить такого необычного соседства! – возмутился Введенский. – Они весьма подкованы в ритуальных традициях, эти язычники. Не всё используют, но подобное вот сочинить – вряд ли.

– Так, может, намеренно, чтобы запутать следствие?

– А почему это, простите, должны делать именно язычники? – с иронией поинтересовался профессор. – Видите ли, какая штука, Натан Ильич. Человеку, привыкшему выполнять дело правильно, очень сложно переломить себя и заставить совершить те нелепые ошибки, которые обыкновенно допускает новичок. Вот скажите, вы бы могли ехать в седле с заметно разными стременами? Или… Хм. Я, признаться, не силён в особенностях полицейского ремесла и не могу подобрать достаточно верную аналогию…

– Не трудитесь, я понял, о чём вы. Имеете в виду, что ошибки выдают дилетанта.

– Да, суть вы ухватили. Или нарочито, или, напротив, в тех деталях, которые может знать только мастер. А здесь мы имеем дело скорее со стилизацией и вольной интерпретацией. Некто пожелал создать ритуал, основываясь на довольно обширных, но поверхностных знаниях. С какой целью – этого я уже сказать не могу. Есть у меня смутное ощущение, будто что-то похожее я уже где-то видел, но не упомню. Я подумаю ещё, и если вдруг осенит – всенепременно сообщу.

С Введенским Натан распрощался тепло и к взаимному удовольствию, снабжённый некоторой пищей для размышлений. От профессора Титов вновь отправился через весь город, на родную уже Полевую, где неподалёку от Департамента располагалась Земская больница и центральный морг, он же заодно судебный. С момента обнаружения тела прошло почти пять часов, и Натан надеялся, что Филиппов закончил вскрытие.

Отчёт ещё не был готов. Дежурный санитар развёл руками и предложил полицейскому лично расспросить Филиппова, который находился в прозекторской, и даже объяснил, как туда пройти через пустые, гулкие, запутанные подвальные коридоры. И поручик – где по указаниям, где наитием, где наобум – вскоре нашёл нужное помещение.

В холодной царила совершенно незабываемая и неповторимая смесь запахов – резкий дух химии, особенно хлорки, которой мыли полы, металла прозекторского стола, застоявшейся мёртвой крови и лёгкий, навязчивый и неистребимый, тошнотворный, сладковатый привкус гниения.

– А, Натан Ильич, проходите, – заметил Филиппов посетителя. – Руки, уж извините, не подаю, но для вашего же душевного спокойствия. С телом я только закончил и имею кое-что сказать, – сообщил он, отмывая руки в жестяной раковине, расположенной в изголовье прозекторского стола. На том лежало покрытое серо-жёлтым полотнищем тело, а на патологоанатоме поверх халата того же цвета был нацеплен фартук из толстой грубой кожи, неотличимый от мясницкого.

– Слушаю внимательно. Ещё одна проститутка?

– Определённо нет, – качнул головой медик.

– Её не опознали? – понимающе уточнил Титов.

– Не опознали, но дело не в этом. Она чисто физически не могла быть проституткой. При жизни это была невинная девушка. Судя по её рукам, я бы предположил, что швея или вышивальщица, очень специфические мозоли на пальцах. Она не так ухожена, как предыдущая жертва, но явно была достаточно чистоплотной особой и точно не нищенствовала: нормально питалась и мылась. Неизвестную ударили сзади по голове и лишь после этого утопили в реке. Последнее, впрочем, к её же счастью.

– В каком смысле? – озадачился Натан.

– Удар был очень сильный, – пояснил патологоанатом. – Небольшим тупым предметом, может быть ломиком или гаечным ключом. Она и без утопления, наверное, долго не прожила бы и вряд ли пришла в сознание, а если бы даже очнулась и выжила, это была бы исключительно печальная жизнь, такие удары никогда не проходят бесследно.

– И когда всё это случилось?

– Смерть – где-то с девяти до полуночи, – ответил Филиппов, аккуратно снимая фартук. – А сколько она до этого была без сознания – увы, не скажу. Рана долго мокла, разобрать что-то невозможно.

– Ясно, спасибо. А фотографии и портрет уже есть? – пробормотал Натан.

– Фотограф был, когда проявит и всё приготовит – не знаю. Художник тоже был, сделал несколько набросков, вон там, на полке возьмите. И удачи в поисках.

– Спасибо, – кивнул Титов, забрал бумаги и распрощался.

С утра погода потихоньку портилась, небо хмурилось в унисон настроению Титова, а теперь вовсе