Крепостная - Марьяна Брай

— А кто на нее смотрит, на Марью-т? – хмыкнула Глаша и вдруг встала как вкопанная. - Думаешь… пойдет за хранцузской дрянью этой, поможет чего навредить?

Я радовалась, что хоть и поздно, но до моей подруги что-то доходит.

— Да. Может я и не права, но последить за девкой надобно. Чтоб обо всех их делах мы знали раньше, чем они их делать начнут, Глаша.

— Пригляжу, пригляжу. Марья-то в той малой комнате ночует, которая как раз за истопницкой. Я там и вёдры кой-какие держу, и одежину сушу. Гляну. Могу и чичас сразу: вроде как валенки сырые поставить да тулуп. Пока баре ужинают, девка все при ней, - предложила Глаша.

— Да, зайди, осмотрись там. Может, чего странного заметишь, - согласилась я.

— Чаво, например? – поинтересовалась Глаша, но я видела, как ей уже было невтерпеж идти в комнатенку, где ночевала Марья. Не знаю, что она представляла в своей голове, но глаза ее горели.

— Ну, чего у тебя нет, того и у нее не может быть, Глаш, - я подтолкнула ее ко входу.

Мы тихо разделись под лестницей и, поправив платья и волосы, вошли в гостиную.

— Вот, забрала все, что велели, - Глаша протянула сверток Клеренс.

— Мерси, мерси, - тут же оживилась гостья и подтолкнула стоящую рядом с ней Марью, чтобы та приняла посылку.

Марья повесила сумочку хозяйки на запястье и взяла пакет. Клеренс тут же засуетилась, подтягивая к себе соседний пустой стул, показала Марье, что сверток надо водрузить на него, и стала оглядываться по сторонам в поисках ножниц или ножа.

Я наблюдала за тем, как она сама схватила нож, повернула его кверху острой стороной и, подсунув под бечеву, одним движением порезала ее.

«То ли в их Франциях так лихо обращалась с ножом каждая мамзелька, то ли у нее был большой опыт обращения с ним», - подумала я и проследила, чтобы никто не обратил внимания на Глашу, шаг за шагом пробирающуюся в крыло гостей.

Глава 22

Глаша нашла в комнате Марьи, что прислуживала Клеренс, только симпатичные лоскуты ткани, годные разве что на передник, и то, если шить из пяти кусков. Пустую стеклянную, как она выразилась, «посуду, пахнущую диковинно», да пару смен белья.

Тряпки да старый флакон из-под духов, думаю, подарила ей хозяйка новая. А та и этому рада. Клеренс хоть и строит из себя блаженную да искреннюю, не пальцем деланная – мне ведь аж перстенек хотела подогнать.

Через пару дней после обеда я подскочила со стула от крика молодого хозяина. Барин наш уехал в мастерскую, а тот остался со своей кикиморой сидеть в гостиной. Наливки попросил. А мы разобрали стол, да кто куда, по делам разошлись. Я занялась починкой своих платьев. И когда он забази'л, уколола палец.

Вышла я в коридор на цыпочках и тут же увидела голову Глафиры, высунувшуюся из своей комнаты.

— Чаво эт он, черти его унеси?.. – прошептала Глаша.

— Не знаю, да нам и знать не надо, - прошептала я и вернулась в комнату. И в тот же момент по коридору послышались уверенные шаги Петра.

— Надежда! – пробасил он. Я за дверью вздрогнула и вытянулась, будто хотела спрятаться за ней, если он надумает распахнуть дверь, но, подумав, открыла и уставилась на него.

— Да, барин, - только и смогла сказать, сглотнув.

— Иди-ка посмотри, чего я нашел у Осипа Германыча, - он сделал головой жест следовать за ним.

Когда мы пришли в гостиную, указал на кресло барина.

— Чего там, барин? – я и правда не поняла, что его так удивило или напугало.

— Газеты старые, а в них такие новости, что хоть за голову берись и беги по улице! – выпалил он, схватив ту, что лежала сейчас на столе, и протянул мне.

— Чего? – я взяла газету и посмотрела на переднюю страницу. Там было о том самом манифесте. Я читала ее уже, и для меня это не было новостью.

— Долго вы скрывать хотели, что крестьяне теперь вольные? – заорал он, тряся у меня перед носом кулаком. Да орал так, будто это я сама накануне ночью всех освободила, в тайне от Петра.

— Дык… это… я думала… баре все уже об этой манифесте-т слыхали, - я коверкала язык, косила под дурочку. Благо у меня перед глазами всегда был прекрасный пример в виде Глаши.

— Думала она. И отец знал, и все знают, кроме меня, чего тут творится! А я в наследство вступил! И что теперь? Мало того, что оказалось: земля не больно удобно расположена. А теперь и это? – он ходил из угла в угол, скрипя до блеска начищенными сапогами, сжимая в кулаке ту самую газету, вырванную у меня из рук, и блажил, как олень на оленьей свадьбе.

«Козлище ты городской. Неужто новостями совсем не интересовался? В бабских кружевах запутался так, что и носа не высовывал. Это ж надо таким тупым быть!», - хотелось мне проорать ему прямо в лицо. Я чувствовала, как внутри закипает злость. И обида за Осипа: ведь такого сына он точно не заслужил. Честный, заботящийся о своих крестьянах, добрый и милый старик.

— Чего встала как столб? Иди отсюда, приживалка без роду без племени. Нахлебников полон дом, и каждый нос воротит от хозяев. Распустились тут без матушки, - орал он так, что голос его начал сипеть.

— Мон шер, мон шер, - из крыла, кутаясь в кружевной халат, выскочила его подруга. Заспанная, со всклокоченными волосами и выпученными глазами, она сейчас выглядела не так, как обычно выглядит за столом. И, не понимая, что тут происходит, принялась мелкими шажочками бегать за своим суженым.

Я еле сдерживалась, чтобы не засмеяться. За ней вышла и ее служанка. А потом в дом вошел Фирс. За ним забежала Нюрка. Без тулупа, в одной только шали, накинутой на плечи. От нее шал пар, видать, в кухне намывала посуду.

— Чего стряслось-то, барин. Я от конюшни услыхал, что тут ор стоит. Напал, што ль, кто? – Фирс пытался уловить причину происходящего.

— Где отец? Какого черта ему, старому, дома не сидится? Куда он ездит все время? Кому он нужен, старый пень? – Петр начал переходить уже границы дозволенного.

— Отвез я сразу после обеда