Отдам жениха-дракона в добрые руки - Евгения Оул

Человек зачастую очень хорошо адаптируется, даже если ему всё и не нравится.

Вот и я, хоть и проводила бессонные ночи за зубрёжкой, игнорируя смешки студентов, что были младше меня, но всё равно старалась и всё записывала, ведь строение нового мира это вам не шуточки, за тяжелую провинность могла и головы лишиться. Не знание законов не освобождает от ответственности, верно?

И я, уже будучи взрослой, лучше понимала важность знаний, поэтому ценила труды преподавателей. Они же в ответ на мою послушность и уважение — относились тепло и всегда с радостью помогали после занятий, ведь мне предстояло подтягивать пропущенный в начале семестра материал.

Ректора я периодически видела в коридоре, всегда ловила его внимательный взгляд на себе — и каждый чёртов раз покрывалась мурашками. Он был высоким и статным, натренированным, но не перекачанным, а мордашка для такого тела казалась чуток смазливой, правда, это совершенно не портило общего впечатления о нём, как об мужчине.

Но стоило мне услышать восторженные вздохи других студенток, что влюблённо пялились на (как оказалось) дракона, как наваждение мигом покидало мою голову, и я быстро шагала дальше. Драконы меня пугали, и этот страх усилился после прочтения краткой информации о них. Эти ящеры до сих пор иногда могли и слопать обидчика, и их никто не смел за это попрекать. Хотя принимали свою вторую форму довольно редко, но особо легче мне от этого не становилось.

Не хотелось находиться рядом с ним совершенно.

Особенно после его жестоких занятий боевой магией, которые я возненавидела всем телом и душой.

Да-да, я, Оливия Брукс — одно из ленивейших созданий планеты, вынуждена была стать из-за своей магии боевиком. И в его уроки входила не только практика заклинаний, но и чёртова физическая подготовка.

Эта хладнокровная ящерица гоняла меня больше остальных, совершенно не жалея и не желая слушать мой печальный скулёж о том, что я к такому не привыкла.

Он был со мной слишком жесток, даже другие студенты об этом шептались и лишь бросали на меня сочувствующие взгляды. Но никто руку помощи ни разу так и не протянул. То ли не было принято, то ли тяжелый взгляд золотых глаз останавливал.

Я даже сознание пару раз теряла, хотя в жизни никогда таким не страдала.

Кто меня любезно переносил в лазарет к добрым целителям — опять же таки никто не сознавался. Лишь глаза в пол стыдливо опускали, а потом и вовсе по-детски сбегали.

Я же со своей изолированностью смирилась и в целом от неё не страдала.

Во-первых, родители отдали меня на попечение бабушки ещё в раннем детстве. И я их почти никогда не видела и не слышала. Лишь недавно они соизволили вспомнить о моём существовании и поделились радостными новостями о том, что развелись и каждый нашёл себе новую пару.

Мне от одной мысли о них было тошно, ведь никакой финансовой помощи они никогда не присылали, праздники проводили с друзьями и в целом вели себя так, словно дочери у них нет. Об эмоциональной связи и заикаться не стоит.

Но бабушка на них никогда не злилась, лишь улыбалась мне тепло и так нежно, что сердце сжималось каждый раз. Ох, а как она всегда пахла вишневым пирогом! Я обожала спать у нее под боком, скрутившись в клубочек и довольно сопеть.

Но стоило мне стать совершеннолетней, как её здоровье резко ухудшилось. И вскоре она покинула меня с беспокойством во взгляде. Родители даже на её похороны не приехали, заявив, что отдыхают на Бали и не хотят прерывать отпуск. Что уже говорить об организации всего. Если бы не соседские бабульки, я бы даже не знала с чего начинать и за что браться. Хотелось забиться в угол и выть, но пока решала вопросы — не позволяла себе подобного.

Тогда-то я окончательно решила, что родители для меня никто и совершенно пустое место. И что я осталась совершенно одна, никому не нужная девчушка с безэмоциональным и сучковатым лицом, хотя на самом деле была проще стирального мыла.

Во-вторых же, я слишком тяжело сближалась с людьми. У меня не было дикой необходимости в общении и на стены от одиночества никогда не лезла. Да и пускать кого-то, если не считать животных, не собиралась.

Насмешки молодых студентов о моём возрасте ничуть не смущали, на их попытки меня задеть — лишь усмехалась. А со временем то ли им надоело моё безграничное спокойствие, то ли ещё что, но они резко замолчали и в целом стали вести себя тише и больше не надоедали.

А вот с ректором было куда сложнее. Я даже пыталась перевестись на какой-то другой факультет, чтобы моя жизнь была поспокойнее. Но мне прислали отказ. От того самого ректора. Я отказ сразу же от злости сожгла. Неосознанно, но выплеск магии помог чуток и успокоиться.

Потом этот гад после очередных своих издевательств ещё и посмел меня задержать и спросить, неужто я чем-то недовольна, раз захотела к травникам примкнуть.

Я едва язык за зубами сдержала, дабы прямо не заявить, что именно он причина моих страданий и головных болей. А ещё бессонных ночей.

Потому что мой мозг нагло отказывался забыть жар его тела, отличные мускулы и те чувственные касания. И потому почти каждую ночь рисовал мне эротические сны с участием сего дракона. Тьфу.

Но я сумела натянуть лишь дежурную улыбочку, как когда-то на работе при общении с коллегами-змеючками, и нейтрально объясниться, что просто бои — это совершенно не моё. Я за мирное решение конфликтов.

И ехидная ухмылка на пухлых и манящих губах сего индивида так резанула по натянутым нервам, что у меня даже глаз дёрнулся, а кончики пальцев заискрились, желая обпалить наглую рожу. Но выдержка сработала быстрее — кулаки сжала и некультурные слова проглотила. Он ректор, мне проблемы были не нужны.

Тем более, что кто-то стал оставлять мне под дверью комнаты красные розы. Сперва думала, что кто-то из детишек шутит, но в комнате хранила — красиво как ни как. Но спустя месяц от роз начало тошнить, а тайный поклонник так и не показался. Да и в целом становилось уже не по себе, ведь добавились записочки короткие «Ты моя», «Я за тобой слежу». Поэтому искать ещё и битв с Драхсом не пылала желанием.

— Вы должны быть в состоянии постоять за себя, — протянул дракон, продолжая улыбаться. — Раз не захотели замуж, — словно припечатал укоризненно, на что я