Волшебство - Елена Федоровна Янук

еще надо забрать обещанную плату у лавочника, что Мимо скоро ляжет спать, закроет дом и меня ждать не будет. Я словно очутилась там, в тепле, с мамой, в детстве, и никак не хотела расставаться с этим чувством…

Но спустя какое-то время булочник грубо выставил меня вон, испугавшись, что испачкаю ему дорогущую стеклянную витрину. Опустив голову, я вышла на улицу в ночь и тут же услышала:

— Лови его! Лови вора!

Я остановилась у дорожки и с интересом наблюдала толпой с факелами, бегущей в мою сторону.

Судя по крикам, где-то что-то украли…

Тяжелое дерево просвистело в воздухе в мою сторону… Пень! Настоящий пень! Совсем озверели! Где они его взяли посередине города на скалах?

Тут до меня дошло — они бегут ко мне!

Я в ужасе кинулась от них темными улицами, хлюпая по грязи огромными деревянными башмаками. Эти люди преследовали именно меня!

Позже из воплей стало понятно, что кража совершилась на соседней улице в лавке торгующей золотом, но размышлять о вопиющей несправедливости было некогда, как и доказывать толпе, что я только что вышла из булочной и, вообще, я — не ОН, а ОНА!

Паника и ужас сгустились как грозовая туча над головой, я уже видела, как горожане имели обыкновение разбираться с ворами! Мальчишка лет семи украл леденец на палочке, а торговцы ногами жестоко избили его мать, решив, что она подбивает мальца к воровству!

Потому припоминая глаза того мальчонки и его матери, я неслась по темным улицам как испуганный заяц от обезумевшей толпы, которая сначала исколотит, потом разберется. Да и одежда, полученная как плата от тетушки Мим, не помогала, все это тряпье было от ее старшего сына, который был намного выше и намного толще меня. Из-за этих обносков ко мне все знакомые лавочники относились как мальчишке.

Я неслась по неизвестным темным переулкам городка, за мной петляла распаленная гневом толпа с палками и камнями. Понимание, что настоящий вор ускользнул, хитроумно пустив взбешенный народ по моему следу, вызывала злые слезы от несправедливости и жалости к себе, сменяющиеся волнами страха.

Погоня длилась уже час. Путая улицы в темноте и дыша как загнанный пес, я заскочила в совсем незнакомый район на севере города. И бежала, бежала, бежала, задыхаясь, пока не уткнулась в тупик из нескольких дворов.

Заслышав шум погони, жители северного района зажигали фонари на домах и выглядывали на улицу в поисках причин такого переполоха — отрезая последний шанс спрятаться в тени дворов под каким-нибудь забором.

В глаза попала ограда из огромных кустов сирени, в середину одного я и влезла, благо жизнь впроголодь имеет свой плюс — маленькие размеры головы и тела. Так что я ловко вместилась средь веток и застыла, почти не дыша. Толпа приближалась…

Ноги затряслись сами собой, я ничего не могла с ними поделать!

Из одного из домов появился высокий хромающий старик с фонарем в руке. Проходя мимо забора из зарослей сирени, в которой сидела я, он тихо произнес:

— Если идти мимо с фонарем, тебя видно как белое пятно на фоне веток!

Я уже вообще не дышала… Сейчас он меня выдаст! Все пропало, сейчас они меня найдут!.. И убьют!

Мысли исчезли! Паника загасила все звуки и слова старика, я про себя кричала от ужаса, пока не расслышала тихий шепот:

— Выбирайся скорей, парень, ты что оглох? Я спрячу!

Выбора не было, я с треском выбралась из неудачного укрытия. Старичок, оглядев меня с ног до головы, одной рукой сделал в воздухе фигуру, словно одевая…

Заметив, что на мне появилась новая хламида, чуть не взвизгнула — он превратил меня в кого-то чужого! Высокого худого старика с длиной бородой!

— Тихо, мальчик. Теперь ты мой друг, старец Фейник, вот и веди себя соответственно! Сейчас пойдем мимо твоих преследователей…

Мы, чинно беседуя, — на самом деле он что-то при этом бормотал на чужом языке, — приподняв фонарь, прошли мимо разъяренной толпы, двинувшейся в тот самый тупичок. Я думала, у меня от страха сейчас сердце лопнет! Ноги заплетались, и волшебник по-стариковски взял меня под руку. Степенно прошагав в молчании почти полгорода, маг начал расспрос:

— Тебя как зовут, отрок?

— Олень… — вообще-то Ольюшка, но сейчас я опасалась уже его, и, на всякий случай, назвалась, как меня знали остальные.

— Оленек, значит. Хорошее имя… — старичок кивнул и вновь замолчал, смотря себе под ноги.

С опаской поглядывая на волшебника, я шагала в ногу с ним, не зная, куда идем и все ли закончилось!

— Оленек, сколько тебе лет?

— Двенадцать с половиной… — потупившись, пробормотала я, скосив себе пару-тройку годков.

— Прекрасный возраст. А читать ты умеешь?

— И читать, и писать…

— Недавно на улице?

А откуда он знает, что я на улице?

— Два года…

Он молчал дальше, пока мы не подошли к высокому дому. Пригласив меня внутрь, старик немедля снял с меня морок и приказал толстой женщине с румянцем во всю щеку, подготовить мне ванну и накормить.

Полная дама, по виду экономка, одетая в белый передник и кружевной чепчик, потащила меня в комнату, где стояла ванна. Покоилась это медное чудо на страшных лапах, как живых, которые, казалось, только и ждали, едва я в нее сяду, тут же убежать в страшные прибрежные дали к кошмарному морю. Впереди из такой же меди в качестве подставки под горшочки с мылом была приделана голова медведя, добавлявшая страшным лапам натуральности.

Заметив мой страх перед этим монстром, толстушка улыбнулась и, даже не поморщившись, взъерошила мои грязные волосы, успокоила:

— Этот «зверь» — домашний, убегает погулять, лишь, когда свободен, а сейчас он хочет только помочь тебе искупаться…

Я сдержано кивнула, и с опаской приблизилась к медному медведю.

Экономка, оставив мне все, что нужно для купания, ушла. И появилась в комнатке с парой горячих полотенец, когда уже я закрыла кран и помыла голову. Пухлая дама надоедать не стала, сложив на стуле чистую белую рубашку из толстой ткани и повесив большое полотняное полотенце на медный крюк, торчащий в стене рядом с медвежьей головой, тут же ушла.

А позже, когда я жадно лопала на теплой кухне ужин, появился старый хозяин и, усевшись рядом со мной, вертя в руках незажженную трубку, спокойно спросил:

— Ну что, Оленек, будешь у меня работать?

Я быстро закивала головой в знак согласия.

— Ты даже не хочешь знать, что я