Помни о русалке - Х. П. Мэллори

его ранений, потому что он не может пойти в больницу. Больницы будут задавать вопросы, и на любые их вопросы мы не сможем ответить, не распространяя еще больше лжи, чем я уже сделала.

— Где болит? — спрашиваю я.

Я испытываю приступ вины, когда тянусь к лицу Сойера, зная, что большую часть боя я была без сознания. Если бы я не отключилась и была в состоянии помочь, пошла бы битва по — другому? Были бы мы втроем; Сойер, Майер и я смогли бы победить Каллена, еще и с меньшими травмами?

— Ты не должна суетиться из — за меня, Ева, — меня удивляет нежность в голосе Сойера, и он добродушно улыбается. — Ты даже не проверила свои раны.

Я открываю еще один ватный антисептический квадратик и тянусь к его челюсти. Я не могу справиться с чувством вины, которое переполняет меня, когда я думаю о том, что Сойер вполне мог лишиться жизни из — за меня. Я глубоко вдыхаю, а затем выдыхаю все слова, которые хочу сказать, но ни одно из них не приходит.

— Не надо, — мягко говорит он, отстраняясь, — я знаю, о чем ты думаешь, и это неправда.

Я не смотрю на него, возясь с маленьким мокрым квадратом в руке, и сомневаюсь, что он действительно понимает, о чем я думаю, поэтому я говорю ему:

— Я втянула тебя всех в это, — бормочу я, — из — за меня ты пострадал, а Мара изгнана…

Он протягивает руку и обхватывает мой подбородок ладонью, медленно наклоняя мое лицо, чтобы увидеть его. Мое сердце сжимается от прикосновения. Это слишком близко, слишком много.

— Это не из — за тебя, — бормочет он, глядя мягко и непоколебимо близко. Я чувствую, как слезы покалывают уголки моих глаз. Я пытаюсь отвести взгляд, но он держит мое лицо на месте. — В этом нет твоей вины. Ты не можешь помешать тому, что делает Каллен.

Каким — то образом мне удается улыбнуться: со слезами, но по — настоящему. Улыбка исчезает, вызвав в моей ноющей челюсти укол боли. Я сжимаю губы, пытаясь сдержать вздох боли. От боли щиплет глаза, но могло быть намного хуже. Я благодарна, что мы все еще живы.

— Вот, — говорит Сойер, пытаясь забрать квадратик из моей руки. — Позволь мне помочь. Будет меньше болеть.

Я хочу возразить. Мои травмы кажутся пустяками перед лицом того, что он перенес, но его взгляд непоколебим. Я неохотно отдаю квадратик.

Пальцы Сойера смыкаются вокруг моего подбородка, и он осторожно наклоняет мою голову, чтобы добраться до самых сильных порезов. Салфетка жалит, но приятно, когда из раны удален песок. Через мгновение он лезет в аптечку и достает тюбик чего — то и пластырь.

— Что это? — спрашиваю я.

— Неоспорин, — объясняет он, нанося немного на меня. Консистенция маслянистая, но более приятная, чем салфетка. Он снимает целлофан с пластыря и заклеивает первую из моих ран. — Ну вот.

— Спасибо, — я не жду его ответа. Вместо этого я роюсь в беспорядке в аптечке, нахожу небольшую упаковку болеутоляющих в фольге. Я рву ее зубами, предлагая сначала Сойеру. Я собираюсь спросить его, не хочет ли он воды, но он глотает их сухими, морщась от вкуса.

— У тебя все нормально? — спрашиваю я, раздумывая, не отвезти ли его в больницу.

— Я в порядке, — настаивает он, — правда.

Он не может быть в порядке — он сидит слишком прямо, его суставы плохо движутся, лицо бледное от боли.

— Пожалуйста, — говорю я тихо, — просто скажи мне, где у тебя болит, и… может, нам стоит отвезти тебя в больницу.

Он качает головой.

— Ты же знаешь, что мы не можем этого сделать.

— Если твои раны достаточно серьезны, Сойер…

— Ничего не сломано. Я просто в синяках. Как я уже сказал, я буду в порядке.

Почему у меня возникают сомнения?

Глава вторая

Сойер морщится, кривя губы, и, прежде чем я успеваю его остановить, он начинает раскрывать рубашку, медленно расстегивая пуговицы. Он борется с ними, его плечи напряжены и дергаются, когда он давит ту же пуговицу в третий раз — очевидно, ему больно. Я инстинктивно отворачиваюсь, щеки пылают румянцем, но вместо этого я тянусь, чтобы помочь ему.

Я избегаю его взгляда, расстегивая его рубашку, мои руки трясутся, и эта дрожь не имеет ничего общего с болью, которая, кажется, пронзает меня рикошетом. Вместо этого я чувствую себя странно обманутой из — за того, что вижу Сойера раздетым именно так. И тут же мне становится стыдно за то, что я вообще так думаю в такое время.

Я стягиваю фланель с его широких плеч, чувствуя, как тепло исходит от его груди, когда я приближаюсь. Неспешно убирая ткань, я не могу оторвать взгляда от его загорелой кожи, влажной от пота. Капли катятся по холмам его щедрых мускулов, следуя по дорожке к темным волосам, поднимающейся чуть выше его талии. Проходит несколько вдохов, прежде чем я понимаю, что пялюсь. Но со всеми этими мышцами трудно не сделать этого.

Когда я заставляю себя посмотреть на него полностью, жар, обжигающий мое лицо, испаряется, и его место занимает беспокойство. Его плечи испещрены синяками, все они крупнее и темнее, чем тот, что на его челюсти. Они представляют собой калейдоскоп темно — синего и сливового цветов, спиралевидно спускающихся по его плечам, спине и позвоночнику. Когда он ерзает, он не пытается скрыть, как сильно это действие причиняет ему боль. Неудивительно, что он не мог сам расстегнуть рубашку.

Я смотрю на него, не в силах подобрать слова, чтобы выразить свой шок и гнев по поводу того, что Каллен вполне мог убить его.

Я ухожу на кухню за чистой влажной тряпкой, наполняю фарфоровую миску водой, пока смачиваю тряпку. Когда я возвращаюсь к Сойеру, я аккуратно смываю пот и кровь с его кожи осторожными движениями, глядя, как вода в миске становится розовой. На левом предплечье неприятная рана, липкая от полузасохшей крови. Я очищаю ее, прежде чем со вздохом взглянуть на остальные его раны.

Пока я работаю, Сойер неловко ерзает, крепко сжав ладонями колени. Я не знаю, то ли это боль от этих ужасных травм, то ли дискомфорт от того, что я так близко.

— Я почти уверена, что на некоторые из этих порезов стоит наложить швы, — говорю я.

— Не больница, — отвечает он.

Я смотрю на него, и его челюсти напряжены, глаза сужены.

— Сойер…

— Просто перевяжи их покрепче — они заживут.

Он немногословен, снова закрывается, без сомнения, напоминая