Жена двух драконов - Йона Янссон

по имени. Просто рухнула на колени перед мужем, больно ударившись о пол, и вцепилась в край его тяжелого плаща, прижимая ткань к лицу как последнюю нить жизни.

— Умоляю вас! — голос сорвался на хрип, став почти нечеловеческим. — Прошу! Накажите меня! Моя жизнь в ваших руках… но пощадите их! Они ни в чем не виноваты!

Тело била крупная дрожь, пальцы судорожно сжимали ткань, пытаясь удержать саму волю Повелителя.

— Отец… — прошептала она, и это слово прозвучало как крик души. — Он отдал вам все, что имел! Отдал меня! Верил, что я… что я смогу… — голос дрогнул, она прижалась лбом к холодному полу, чувствуя, как прорываются рыдания. — Не заставляйте его расплачиваться за мою неудачу! Убейте меня, сожгите, изгоните — но не их! Не Трегор!

Это были не детские слезы, а плач женщины, осознавшей, что ее слабость стала смертным приговором для сотен невинных. Тело сотрясалось, плечи вздрагивали в такт беззвучным рыданиям, а пальцы все еще сжимали край плаща как последнюю надежду.

Випсаний не шелохнулся. Не отпрянул, не приказал страже увести жену. Он просто стоял, глядя сверху вниз. Лицо не выражало ни гнева, ни жалости, ни даже раздражения. Оно оставалось пустым, словно перед ним был не человек, не молящаяся душа, а назойливый шум, мешающий сосредоточиться.

— Решение принято, — произнес он ровным голосом, в котором не было ни тепла, ни холода. — Цепь последствий запущена. Вернись к себе, жена. Твое место — в покоях. Не унижай себя больше.

Не коснувшись и не взглянув в глаза, он просто отстранился — одним легким движением плеча, и ткань выскользнула из пальцев Венетии, как вода.

Два безликих стража мягко подняли ее с пола. Руки их были сильными, но не грубыми — так ведут безумцев, чтобы те не ушиблись. Венетия не сопротивлялась. Она обмякла, тело стало ватным, взгляд остекленел. Слезы продолжали течь, но она их уже не чувствовала.

Глядя, как Випсаний снова склоняется над картой, как его палец проводит линию от вершины Сердца Горы к долине Трегора — линию, по которой уже летит смерть, — она поняла: он не просто не слышал ее. Он не мог услышать. Потому что для него она больше не человек. Она — ошибка в системе. Функция, которая не сработала. И система очищает себя — без жалости, без сомнений, без эмоций.

Ее уводили, а взгляд оставался прикованным к прямой, непоколебимой спине мужа. В этом образе не было ни тирана, ни монстра. Был лишь Закон — холодный, древний, неумолимый. А она — всего лишь пыль на его пути.

Тишина, наступившая после ухода стражи, не принесла покоя. Это было затишье перед бурей — плотное, напряженное, будто воздух затаил дыхание в ожидании удара. Венетия стояла посреди покоев, все еще дрожа от унижения и боли в коленях, но теперь к горечи примешивалось нечто большее — ужас. Не за себя. За других.

Она не кричала и не метала проклятий. Медленно подойдя к окну, девушка опустилась на пол, прижавшись лбом к холодному камню подоконника. За стеклом небо наливалось глубоким индиго. Скоро ночь. А после — рассвет. И на этом рассвете родной город обратится в пепел.

Время невыносимо замедлилось. Каждая минута тянулась, как целая жизнь. Венетия не могла ни есть, ни пить. Сидя в кресле и обхватив колени, она слушала: шорох ветра, далекий гул воды в подземных резервуарах, шаги стражи. Но громче всего звучала тишина, в которой рождались иные звуки — воображаемые, но оттого не менее реальные.

Ей чудился смех детей на площади Трегора — звонкий, как колокольчики. Слышался голос отца, произносящий ее имя с той нежностью, что исчезла в ночь визита послов. Скрип двери пекарни, где старый Марко каждое утро выставлял свежие булочки и подмигивал ей: «На дорожку, маленькая принцесса».

Но вскоре эти звуки сменились иными. Воображение рисовало вой пламени, пожирающего стропила, треск рушащихся крыш, крики раненых и плач матерей. Она видела, как желтый и злой огонь, похожий на драконью чешую, облизывает стены родного дома. Как рушится балкон, с которого она смотрела на закат. Как густой черный пепел покрывает цветущие сады.

И причина всему — она. Ее тело, не сумевшее исполнить простейшую функцию. Ее негодность.

Венетия снова и снова прокручивала в голове сцену в Зале Карт. Свою мольбу, его холодную отповедь. Он не просто отверг просьбу — он лишил ее права на человеческое чувство, на сострадание. Даже на вину — ведь вина предполагает, что ты личность, а не сбой в механизме.

Поднявшись, она подошла к зеркалу. Из зазеркалья смотрела бледная, осунувшаяся женщина с пустыми глазами. Не жена Повелителя и не дочь мэра. Просто причина смерти сотен невинных.

Венетия попыталась представить себя на его месте. Будь она Повелителем, чья власть держится на страхе, а наследие зависит от одного ребенка… Поступила бы она иначе? Пощадила бы город, чья дочь оказалась бесплодной? Ответ пришел мгновенно и безжалостно: нет. Она сделала бы то же самое. Потому что в этом мире закон важнее жизни, а кровь важнее любви.

От этого осознания стало еще страшнее. Она начинала понимать его. А понимание — путь к принятию. Принятие же — к превращению в такое же чудовище.

Венетия легла на кровать не раздеваясь. Измятое платье натирало кожу, но физический дискомфорт перестал иметь значение. Глядя в потолок, где мерцали фосфоресцирующие камни, она думала о том, что завтра утром эти же камни будут бесстрастно освещать мир, в котором больше нет Трегора.

Венетия пыталась молиться — богам детства, духам гор, которым доверяла тайны у озера. Но молитвы не находили пути, разбиваясь о стены Сердца Горы, как птицы о стекло. Здесь не было места богам. Здесь был только закон.

Память вернула к отцу, к его глазам в ту последнюю ночь. Теперь она поняла: он знал, что отдает дочь не в брак, а в жертву. И надеялся, что жертва будет принята. А она подвела.

Наконец потекли слезы — тихие, горячие, но не приносящие облегчения. Они были солью на ране, которую невозможно исцелить. Где-то за окном прокричала ночная птица — одинокий, пронзительный звук, полный тоски. Венетия зажмурилась, но воображение рисовало одну и ту же картину: золотая точка на горизонте, неумолимая, как приговор. Летящая не просто к городу, а к ней — к ее прошлому, ее вине, ее боли.

Она понимала: смотреть на это будет невыносимо. Но она обязана. Это и есть