Карен Монинг - Любовная горячка

«Сегодня ночью вы должны быть не просто ОС-детектором, мисс Лейн, – сказал он мне в самолете. – Вы должны стать моими глазами и ушами. Я хочу, чтобы вы ко всему прислушивались и все анализировали. Я хочу знать, кто и каким лотом заинтересовался, кто радовался выигрышу, кто тяжело переживал проигрыш». – «Почему? Ты всегда замечаешь куда больше, чем я». – «Там, куда мы сегодня отправляемся, любой взгляд по сторонам расценивается как проявление слабости и неуверенности. Вы должны замечать все за меня». – «А кто занимался этим раньше? Фиона?»

Когда Бэрронс не в настроении отвечать, он просто игнорирует меня.

Итак, я изображала новичка, интересующегося всем происходящим. Это было вовсе не так плохо, как я боялась, поскольку никто не таращился на меня в ответ. Да, некоторые взгляды слегка плавали, словно иллюстрируя борьбу любопытной человеческой природы с правилами игры, запрещавшими отвечать на нескромные взгляды.

Сначала мне забавно было наблюдать за людьми, которые надели дорогущие наряды лишь для того, чтобы сидеть в них на железных стульях в пыльном бомбоубежище, но потом я поняла: эти люди были настолько богаты, что деньги перестали быть для них просто деньгами. Эти люди сами стали богатством и оделись бы подобным образом даже на собственные похороны.

Здесь были двадцать шесть мужчин и одиннадцать женщин. Их возраст варьировался от раннего «за тридцать» до предела возможного. Самым древним был седовласый старик, которому на вид было около девяноста пяти. Он сидел в инвалидном кресле, в компании кислородного баллона и охранников. Сморщенная кожа старика казалась такой тонкой и прозрачной, что я могла видеть сеть вен на его лице. Он явно был болен чем-то, пожирающим его изнутри. И он был единственным, кто взглянул на меня в ответ на мой взгляд. У него были жуткие глаза. Мне стало интересно, чего же может желать человек, стоящий на краю могилы. Надеюсь, что, когда мне стукнет девяносто пять, я буду дорожить лишь тем, за что не нужно выкладывать миллионы, – любящей семьей, заботой и домашней едой.

Большинство разговоров велись о том, в каком ужасном месте они все оказались, как могла пострадать обувь во время прогулки по грязи и траве, а также об отвратительных политических прогнозах и еще более отвратительной погоде. Никто не упоминал выставленных на аукционе вещей, словно присутствующих вообще не интересовало то, за чем они сюда приехали. И они все время притворялись, будто их не интересует никто и ничто, окружающее их, и все движения, которые могли бы выдать их заинтересованность, маскировались под нечто абсолютно тривиальное. Две женщины вытащили косметички, словно для того, чтобы обновить помаду, хотя в зеркальца они рассматривали что угодно, только не себя. Четверо мужчин уронили различные предметы, для того чтобы нагнуться, якобы за ними, и исподтишка взглянуть на окружающих. Было что-то забавное и грустное в том, как все они почти одновременно ныряли за вещами, пытаясь сделать вид, будто ничего необычного не происходит.

Семеро гостей поднялись и попытались выйти, якобы в мужскую комнату. Вооруженный охранник отклонил их просьбу, зато они смогли как следует осмотреться.

Я никогда не видела такого сборища алчных параноиков. Бэрронс отличался от них точно так же, как и я. Но если я была мелкой рыбешкой, а все они – акулами, то Бэрронс явно принадлежал к породе тех мало исследованных глубоководных рыб, которые прячутся на дне, в самых темных местах океана, куда не проникают ни люди, ни солнечный свет.

В комнату вошел изящный седой джентльмен с тщательно расчесанной бородкой, и на секунду я подумала, что это последний из опоздавших, однако он тут же направился прямо к трибуне. По дороге он, сияя глазами, с четко выраженным британским акцентом тепло поприветствовал нескольких гостей, обращаясь к ним по имени.

Дойдя наконец до трибуны, джентльмен поздоровался со всеми присутствующими, перечислил те немногие требования, соблюдать которые мы согласились уже по той простой причине, что появились здесь, и сказал, что сейчас любой из нас, если пожелает, может покинуть помещение (интересно, мрачно подумала я, разрешат ли нам жить, если мы сделаем это). Затем последовало перечисление приемлемых способов оплаты, и за секунду до того, как аукцион должен был начаться, на последнее оставшееся свободным место проскользнул весьма известный человек – вы наверняка узнали бы его, поскольку каждый день видите по телевизору.

Торги начались с Моне, и с этого момента стало происходить нечто невообразимое. В ту ночь я узнала, что некоторые удивительные картины и артефакты никогда не станут достоянием всего человечества, а продолжат свой путь во времени, перемещаясь по тайным аукционам и прячась в частных коллекциях невероятно богатых людей.

Я видела картины, о существовании которых многие даже не догадываются. Видела вещи, глядя на которые я не могла поверить, что они сохранились, пройдя через века. Видела рукописные копии пьес, которые никогда не были и не будут сыграны, – это действительно большая потеря для человечества. Я поняла, что есть люди, которые готовы заплатить сумасшедшие деньги за счастье обладать единственной в своем роде вещью и наслаждаться не столько ею, сколько бешеной завистью себе подобных.

Цены были за гранью реального. Одна женщина заплатила двадцать четыре миллиона долларов за картину размером с мою ладонь. Другая приобрела за три миллиона двести тысяч брошь величиной с грецкий орех. Известный всем мужчина купил за восемьдесят девять миллионов картину Климта. Здесь были драгоценности, когда-то принадлежавшие королевам, оружие самых прославленных воинов и даже поместье в Италии в комплекте с частным аэродромом и коллекцией классических автомобилей.

Бэрронс приобрел кое-что из старинного оружия и дневник основателя одного из тайных обществ. Я сидела на своих руках, чтобы удержаться от нервных взмахов, затаив дыхание, смотрела, как снимают покрывала с одного сокровища за другим, и пыталась не крутить головой, что гораздо проще сказать, чем сделать. Желание убрать с лица выбившийся из прически завиток становилось практически непреодолимым. До сих пор я не представляла, с какой ясностью мое тело выдает мои мысли, но сегодня неоднократно ловила себя на том, что пожимаю плечами, качаю или киваю головой. Теперь понятно, почему Бэрронс с такой легкостью читает мои мысли. Это была не очень приятная, но уж точно незабываемая ночь. Наконец сняли покрывало с Объекта Силы. Я понятия не имела, что это за вещь, – но Бэрронс это знал и хотел заполучить ее во что бы то ни стало. Я тоже научилась читать его мысли.