Невеста поневоле, или как отказать дракону - Анастасия Энковская
Мы двигались все ближе, все медленнее, все острее чувствуя друг друга в паузах. Иногда мне казалось, что воздух между нами натягивается до предела. Его пальцы чуть сильнее сжимали мою ладонь перед поворотом, моя грудь почти касалась его пиджака, я слышала его дыхание, и от этого в голове становилось горячо и пусто одновременно. Мир вокруг не исчез. Я видела свет, людей по краям площадки, блеск бокалов на столах, темный паркет под ногами. Но все это отступило на второй план. В центре оставались только музыка, его рука у меня на спине и это странное, почти безумное ощущение, что меня сейчас не просто ведут в танце — меня читают.
Когда мелодия закончилась, я еще секунду стояла слишком близко к нему и только потом поняла, что музыка уже стихла. В зале зааплодировали другим парам, кто-то задвигал стульями, кто-то засмеялся, кто-то пошел к бару за водой. А я все смотрела на своего незнакомца и пыталась восстановить дыхание, которое он, кажется, у меня украл прямо посреди танца.
— Вы прекрасно двигаетесь, — сказал он.
Именно сказал, не выдал дежурный комплимент. Спокойно. Как факт.
Я улыбнулась, все еще не до конца приходя в себя.
— А вы прекрасно ведете.
Он чуть склонил голову, и на его губах мелькнула та самая редкая улыбка, которая не делает мужчину мягче, а только сильнее подчеркивает лицо.
— Тогда, может быть, еще один танец?
И вот в этот момент я уже поняла, что вечер перестал быть просто удачным. Он стал опасно хорош.
Я согласилась на второй танец, потом на третий, и к концу третьего уже слишком ясно чувствовала: еще немного — и эта история начнет разворачиваться куда-то, где я не смогу делать вид, что мне просто приятно проводить вечер. Мы почти не разговаривали. Только короткие реплики между танцами, какие-то мимолетные улыбки, его внимательный взгляд и мое все более бессмысленное внутреннее желание то ли сбежать, то ли остаться рядом до самого утра. А это, между прочим, очень плохой признак. Особенно если ты приехала в отпуск, собиралась спокойно купаться в море, есть черешню, чинить отношения с родителями и вообще не влюбляться в незнакомцев в черных костюмах.
После очередного танца он наконец сказал, что принесет воды, и отошел к дальнему столику, где стояли бутылки и бокалы. Я проводила его взглядом и вдруг почувствовала, как у меня самой расползается по лицу совершенно неприличная улыбка. Господи. Да что со мной вообще такое. Я стояла посреди зала в красном платье, с горящими щеками, с сердцем, которое давно уже вело себя не как приличный внутренний орган, а как школьница на первом свидании, и понимала одну очень простую вещь: если он сейчас вернется, сядет рядом, заговорит чуть дольше и посмотрит своими темными глазами еще пару минут, я пропала.
А я, между прочим, не собиралась пропадать с первого же вечера.
И тогда мне в голову пришла чудесная, абсолютно идиотская и потому гениальная мысль.
Сережка.
Маленькая, серебряная, с темным камнем. Не семейная реликвия, конечно, но любимая. Я сняла одну — быстро, пока никто не видел, — положила на край столика, за которым мы стояли, и посмотрела на нее с таким удовлетворением, будто только что провернула идеально выверенную диверсию. Ну а что. Раз уж вечер с самого начала пошел по траектории, подозрительно напоминающей красивую историю, почему бы мне не побыть немного Золушкой? Только современной, самостоятельной и без всякого намерения покорно ждать у окна, пока меня найдут по аксессуару.
Я еще раз бросила взгляд в сторону, где он стоял спиной ко мне и разговаривал с каким-то пожилым мужчиной у барной стойки, потом подхватила сумочку, расправила плечи и самым невинным видом направилась к выходу. Не бегом — я все-таки не героиня дешевой мелодрамы. Но достаточно быстро, чтобы не успеть передумать. И только когда прохладный вечерний воздух ударил мне в лицо, я вдруг поняла, что действительно это сделала.
Сбежала.
По-английски.
Оставив после себя сережку на столе и мужчину, который, возможно, через минуту вернется с водой и обнаружит, что его партнерша решила красиво испариться. И от этой мысли мне стало так хорошо, что я не выдержала и рассмеялась прямо на ступенях ДК.
Набережная была совсем близко. Я шла к ней быстрым шагом, чувствуя, как после духоты зала кожа жадно ловит ночную прохладу. Сочи вечером всегда умел действовать на меня почти магически. Воздух пах морем, влажным камнем, чем-то сладким из ближайшего кафе, духами проходящих мимо женщин и летней свободой, которую вообще невозможно ни с чем перепутать. Люди гуляли, смеялись, кто-то сидел на парапете, кто-то фотографировался, уличный музыкант тянул что-то знакомое на саксофоне, и вся эта теплая, шумная, живая ночь вдруг так идеально подошла моему состоянию, что я снова засмеялась.
Не истерично. Не нервно. По-настоящему.
Я шла по вечерней набережной, вдыхала соленый воздух полной грудью и чувствовала себя одновременно дурой, счастливой женщиной и героиней слишком удачно начавшейся авантюры. Каблуки звонко стучали по плитке, подол красного платья цеплял ветер, волосы уже начали выбиваться из укладки, и мне было так хорошо, что я даже не пыталась это анализировать. Просто позволила себе идти и смеяться в темноту, в море, в эту теплую южную ночь, которая, кажется, сама подзадоривала меня: ну что, Алиночка, доигралась?
Да, доигралась.
И, если честно, мне это нравилось.
Я остановилась у парапета, положила ладони на теплый камень и посмотрела на воду. Море ночью было почти черным, только кое-где на волнах дрожали золотые дорожки от фонарей. Шум прибоя доходил сюда приглушенно, но ровно, и от этого внутри становилось еще легче. Я все еще чувствовала на себе его руки. На спине. На ладони. На талии. Тело вообще оказалось предателем первосортным: оно запомнило этого мужчину быстрее, чем голова успела придумать хоть одну разумную мысль на его счет.
Я откинула голову назад и тихо рассмеялась в небо. Было в этом всем что-то до смешного девчачье. Будто
