Её монстры. Её корона - Холли Райан

И всё же собачьи мордашки в результатах поиска Google заставляют меня улыбнуться.

Колокольчик над дверью звякает, и я поднимаю взгляд, убирая телефон. Покупателю-мужчине нужна помощь — он ищет туалет. Я указываю ему нужное направление, и моя улыбка становится зубастой. Разумеется, я не упоминаю, что меньше суток назад на этом самом полу расчленяли мудилу.

Ближе к полуночи я начинаю закрывать магазин, выполняя каждое действие с тщательной аккуратностью. Теперь это моя территория. Моя идеальная маленькая сцена для следующего акта моей мести.

Запираю входную дверь и переворачиваю табличку на «Закрыто». Ключи приятно звенят у меня в руке, пока я совершаю последний обход. Мои ключи, моя ответственность. Я провожу пальцами вдоль полок, поправляя товары, которые и без того стоят ровно, как Королева, обозревающая своё новое королевство.

Не сказать, что это великое королевство — с его флуоресцентными лампами, линолеумными полами и вечным запахом хот-догов, крутящихся на подогреве. Но оно моё. Опора. Ещё один шаг ближе к нему.

Я в последний раз проверяю туалет. Ни намёка на насилие, которое здесь произошло. Ни следа последних минут Рика. Только резкий запах промышленного чистящего средства и блеск свежевымытого кафеля.

Выключаю свет и иду к выходу, запирая дверь за собой. Ночной воздух холодит кожу, пока я иду к машине, сжимая ключи в кулаке. Теперь, помимо моего заколоченного подвала, у меня есть ключи ещё от одного места преступления.

Прогресс.

ГЛАВА 18

СЕРА

Потолок снова кровоточит.

Следов стало больше, и на этот раз они гуще. Злее. Они не просто пересекают штукатурку над моей кроватью — они размазаны, словно тот, кто их оставил, споткнулся. Теперь след начинается у окна, проходит через середину потолка, по диагонали спускается по стене рядом с дверью моей спальни и тянется в коридор.

Куда-то меня ведёт?

Я лежу неподвижно и смотрю, как ранний серый свет просачивается сквозь грязь на окне и цепляет ржаво-бурые следы. Они похожи на старые грехи, на пятна, которые он оставил внутри меня.

Я вдыхаю пыль и неподвижность старого дома. Он вместе со мной затаивает дыхание, выжидая.

«Не надо».

Слова не произнесены вслух. Это перепад давления в комнате, внезапный холодок на затылке, от которого мелкие волоски встают дыбом. Теневой Папочка. Его неодобрение — вещь физическая, холодная и сырая, как прижатый к коже камень из подвала. Оно обвивается вокруг моих лодыжек, как туман.

— И тебе доброго утра, — бормочу я.

Я чуть подтягиваю ноги, и он нехотя их отпускает.

Половицы стонут под босыми ступнями, как старые кости. Я игнорирую холод, липнущий к ногам, и иду в коридор. Здесь следы видны лучше. Смазанные, да, но целенаправленные. Они ведут прямо вниз по лестнице на первый этаж.

Я иду за ними и останавливаюсь там, где заканчиваются следы, — перед побитой дверью в подвал. Той самой, которую я избегала с самого переезда. Той самой, что заколочена досками, перекошенными от времени и сырости.

Опускаюсь на колени и провожу пальцем по одному размазанному отпечатку. На ощупь он шершавый, зернистый, как засохшая глина, смешанная с… чем-то ещё. Железо. Я подношу палец к носу. Запах слабый, погребённый под десятилетиями пыли и плесени, но он есть. Старые монеты. Старая кровь. Кто бы ни бродил по моему дому по ночам, он оставляет послания, написанные красными чернилами.

«Спустись в подвал», — гласит это послание. Спустись поиграть со мной во тьме.

Присутствие Теневого Папочки усиливается, заполняя коридор и сгущая в нём тьму. Воздух тяжелеет, отдавая мокрой землёй и резкой ноткой древесного дыма, которая всегда к нему липнет.

«Осторожно. Сера». Невысказанные слова вибрируют в тишине.

Я прислоняюсь лбом к холодному шершавому дереву двери в подвал. Доски ощущаются как тюремные решётки. За ними тишина не пуста. Это затаённое дыхание. Ждущая пасть.

— Кто там внизу? — шепчу я, и моё дыхание белёсым призраком проступает во вдруг ставшем ледяным воздухе. — Мне нужно знать.

Я поворачиваю ручку. Она тугая, годами не тронутая, и протестующе скрипит. Гвозди, удерживающие доски, визжат, когда я тяну, налегая всем весом на неподатливое дерево. Одна доска трескается у верхней петли и проседает внутрь.

Из щели вырывается струя воздуха — густая, влажная, сладковато-гнилостная, пахнущая грибами, разложением и чем-то глубоко неправильным. Она сворачивается у меня в лёгких, на вкус как испорченный фрукт, забытый в склепе.

«Сера», — голос Теневого Папочки теперь царапает мне разум, настойчивый, окрашенный чем-то похожим на панику. «Осторожно».

Тени корчатся на краю моего зрения, щупальца тьмы тянутся к моим рукам, пытаясь обвиться и оттащить меня от двери. На коже они ощущаются как холодный шёлк, настойчивый, когда скользят вверх по моим шортам, лаская и дразня мою киску.

Он может трогать меня сколько угодно, но удержать не может. Отвлечь тоже не может, не тогда, когда я настроилась.

— Любопытство убило не кошку, — бормочу я, сильнее наваливаясь на дверь. Ещё одна доска поддаётся с сухим треском. — А раздражение. Оставь меня ненадолго в покое, Папочка. Через минуту я тебя трахну.

Я распахиваю дверь ровно настолько, чтобы протиснуться внутрь. Тьма за ней абсолютная, густая, как бархат. Запах усиливается, обволакивает меня — приторный, гнилостный. Он липнет к задней стенке горла.

Я бегом возвращаюсь наверх за телефоном, включаю фонарик и снова спускаюсь к подвалу. Луч режет черноту, освещая крутые узкие деревянные ступени, уходящие в небытие. В жёстком свете кружатся пылинки. Следы ступней и здесь тоже есть — резкие, явные на потёртом, некрашеном дереве.

Они ведут вниз, вниз, вниз.

Я ставлю ботинок на первую ступеньку, и она стонет, как умирающее существо. Вторая отвечает более высоким скрипом. С каждым шагом вниз воздух становится холоднее, сырость просачивается сквозь тонкую ночную рубашку.

Тишина больше не тишина. Это низкий гул, звук огромной пустоты, прорезаемый только бешеным стуком моего собственного сердца о рёбра.

Холодное присутствие Теневого Папочки давит мне в грудь, ледяной стеной ужаса пытаясь вытолкнуть меня обратно вверх по лестнице. Будто я бреду сквозь ледяную смолу.

— Отстань, — шиплю, вцепившись в занозистые перила. — Я иду.

«ОСТОРОЖНО», — кричит он, и вся сила его голоса отдаётся внутри моего черепа.

Голос у него звучит натянуто, будто по краям уже рвётся.

Луч фонарика слегка дрожит, когда я делаю ещё один шаг вниз. Следы будто слабо светятся в бликах телефона, уводя меня всё глубже в чрево дома. Туда, где хоронят вещи.

На середине лестницы запах железа и глины становится сильнее. Под ним густеет та сладковатая,