Мурена (СИ) - Багрянцева Влада

Потому Веста удивилась, когда Нико ей сказал:

— Вы очень красивая. Но будто неживая.

Они сидели у ручья. Веста бросала в него камешки, Нико сопел в такт плюханью.

— Это еще почему? — спросила Веста.

— Вы даже улыбаетесь уголками губ вниз. Точно не уверены, стоит это делать или нет.

Для Весты, измученной сидением в комнате, чесоткой и невниманием будущего супруга, который укатил к соседу на праздник, это стало последней каплей.

— Да как ты… Как ты! Смеешь! Как ты… — задохнулась от возмущения она и разревелась, пугая сов в дуплах.

Нико, поначалу растерявшийся, смотрел, как она вытирает слезы концом богато расшитой шали. Он бы и дальше на это смотрел, как истукан, если бы под носом у Весты не надулся сопливый пузырь — прямо как у Йоло, когда тот ревел в детстве, и этого его сердце не выдержало. Сграбастав пискнувшую Весту в медвежьи объятия, он гладил ее по голове и бормотал слова утешения. Удивительно, но это помогло. Вскоре успокоившаяся Веста шмыгнула носом и нехотя отстранилась.

— Заразишься, — сказала она.

— Что вы! После того, что мы пережили, это так — собачья хворь. То есть я не имел в виду, что вы собака…

Веста разразилась хохотом — близким к истерике, но от этого ей стало легче. Домой они вернулись если не друзьями, то товарищами точно, и Веста даже хлопнула его по плечу, прощаясь у входа. Йоло, подметавший двор, замер с метлой в руках и сдвинул белесые брови.

— Она хорошая, — виновато произнес Нико.

Йоло, смотревший исподлобья, тряхнул челкой и вернулся к своему занятию.

13

Йоло родился на шесть лет позже Нико, но фактически старшим был он. Нико, хоть и обладал силой, превосходящей человеческую, являлся, как и многие здоровяки, добрым по натуре. Между ними были еще братья и сестры, но все рождались чахлыми, больными и умирали, не прожив и года, потому и вышло так, что из всей семьи выжили только они двое — первенец, Нико, и последний ребенок, Йоло, которого отец хотел утопить в подземном озере. Из жалости, ведь никто и не надеялся, что он выживет.

Их семья оставалась одной из пяти последних — сахтсы почти вымерли, пришедший из Песков мор уничтожил почти все небольшое поселение в Пещерах. Возможно, они бы смогли оправиться, если бы после мора с тех же Песков не явились невиданные ранее чудовища, драконы в человеческом обличии — они вырезали оставшихся в живых, повезло лишь Нико с Йоло, бывшим на охоте, Этри, подруге Йоло, и ее брату Йоланди, которые уходили ловить рыбу к ближайшей реке.

Отец умер от ран сразу, мать протянула до вечера.

— Настало ваше время искать свой путь, не держитесь за старое, — сказала она, крепко, до синяков, ухватив Йоло за руку. — Береги брата. Без тебя он не выживет.

Нико плакал, пока не наступил рассвет, и Йоло не стал вмешиваться в его скорбь, не позволяя этого себе — до поры, а утром решено было отправляться в Мирамису. Однако никто из них, слышавших о прекрасном городе, где каждому найдется место, не знал, что такое «Воробьиная вотчина» и почему она так зовется. Гораздо позже Йоло выяснил, почему: в холодных, населенных дикими тварями землях, не пела ни одна птица. Только трещали воробьи и каркали вороны, предупреждая о треснувшей в чаще ветке.

Запасы еды и сил были на исходе, когда их настигли дикари, громадные, выше здоровяка Нико в десяток раз, людоеды.

— Вот, кажется, и все, — хмыкнул Йоланди, нащупывая у бедра нож.

Йоло посмотрел на него с уважением — роста они были одного, оба худые до невозможного — кожа да кости и запавшие глаза, — однако сил и ловкости, а еще больше жажды жизни в том всегда было больше. Будто мало было, что Йоланди был красив, на него любили смотреть все, ведь в сумраке пещер, у костра, его лицо чудилось единственным гармоничным элементом среди углов камня и физиономий вырождающегося народа. Не зря имя его переводилось как «фиалка», и именно смазливое личико его и сгубило, когда их нашли маги. Йоло не помнил, как это произошло — у схвативших их дикарей начали кровоточить глаза и уши, а потом они со страшным ревом падали на землю и бились в судорогах. Это случилось сразу после того, как Нико откинула на угли костра лапища одного из них. А потом — вспышка ярости, тьма, красное, черное, красное, черное… Его собственная голова пульсировала, грозя лопнуть, и очнулся он только с приходом магов, что искали в Вотчине одичавших лошадей — здесь их, на лугах в сердце леса, паслись целые стада, они были выносливее обычных и чуяли опасность задолго до ее появления. Но к магам шли сами, те умели приманить и внушить доверие.

— Вот так находка! — присвистнул один из замотанных в плащ путников, заканчивая выводить ногтем символы на затылке Йоло. — Одаренный мальчик! Раскидал как щенков, почти кишки на дерево намотал.

— Повезло нам, что ослаблен выплеском, — пробубнил другой, вздергивая за шиворот Йоланди и всматриваясь в его запачканное сажей лицо. — Глянь-ка, что тут у нас! Ты девочка или мальчик?

Все дети, воспитанные в пещерах, были немногословны, потому Йоланди, извернувшись змеей, вцепился в ухо мага зубами.

— Мразь! — орал тот, пиная его, упавшего на землю. — Он мне мочку откусил!

— По лицу только не бей, такого можно и подороже сбагрить, — посоветовал один из ржущих его товарищей.

Этри, закрывшись руками, беззвучно плакала, когда Йоланди, потерявшего сознание, перебросили через седло. Ей самой, Нико и Йоло повезло меньше, до самой Мирамисы они шли пешком, скованные заклинанием подчинения, что не давало отступить от группы дальше чем на несколько шагов.

С момента наложения печати подчинения Йоло не произнес ни звука, потому его посчитали немым и он был благодарен за это, ведь тот выплеск, едва не прикончивший его самого, будто высосал из него все желание говорить и думать. В Мирамисе их продали — Йоланди купил какой-то богач из Гредагона, Этри увезла в качестве прислуги дама с окраин, а Нико и Йоло еще переходили из рук в руки, побывав сначала рабами на скотном дворе, затем в местной харчевне, а немного позже их перекупил заезжий господин, путешествующий с ярмаркой и рассудивший, что в глубинке, в тех же «Скворечниках», за них можно будет запросить втрое больше названной цены. За время пребывания в городе они привыкли к шуму, людям и грязи, царившей как на улицах, так и в головах людей. Нико несколько раз порывались лупить только потому, что он терпеливо снес бы любое наказание, не в силах ответить человеку более слабому, тем более женщине, и Йоло всякий раз заступался за него, по-звериному сверкая глазами из-под челки и угрожающе поднимая руки с отросшими ногтями. Их обоих не трогали — Йоло боялись древним, подсознательным страхом, хтоническим, как сама Нанайя.

Собственно потому их и перепродавали, пока им не повезло очутиться в доме герцога. То, что именно повезло, стало понятно сразу: прислуга здесь чувствовала себя свободно и сыто, наказания не практиковались, жалование платили щедро и без задержек. Даже к рабам, каким они стали с Нико, отнеслись без пренебрежения, работать заставляли, но не больше необходимого, а кормили от пуза и разрешали заниматься своими делами. Йоло чувствовал себя здесь спокойно, единственное, что беспокоило — появившаяся симпатия Нико к будущей жене герцога.

— Она как камнеломка, — вздохнул Нико, расплетая на ночь косу волнистых волос. — Помнишь цветочки на скалах?

Йоло, укладываясь в кровать, кивнул.

— Такая яркая вроде, смелая, а на самом деле очень ранимая, — Нико, поймав его укоряющий взгляд, потупился. — Я понимаю, что мне нельзя в нее влюбляться, но, кажется, я уже…

Йоло было жаль его, такого большого и робкого, чье доброе сердце было таким же чутким и отзывчивым.

Он раздумывал над тем, чем могло обернуться это чувство, протирая рамы портретов у лестницы, когда из вазы, едва не опрокинув ее, выбралась белая крыса. Йоло любил крыс, у него даже было несколько ручных, когда он жил в чулане харчевни. Он протянул руку, и крыса, понюхав его пальцы, взобралась по ней на плечо.