Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро
— Мне — хорошо, — отвела глаза Домна, теребя кайму платка. — А ну как это приворот был? Марина, уходи. Потап народ подбивает. Кликуш напоил, рвань кабацкую подговорил…
БАМ!
Звук удара о стену был глухим, тяжелым. Словно в сруб кинули мерзлый ком земли или камень.
Изба дрогнула. Куры в углу истерично закудахтали.
С улицы донесся крик. Пьяный, визгливый, многоголосый:
— Ведьма! Выходи, стерва могильная!
— Началось, — прошептала Дуняша, сползая по стене и закрывая голову руками. — Господи, помилуй…
— Выходи, сука! — орал другой голос, мужской, грубый. — Покажем тебе черное солнце! Спалим вместе с гнездом твоим!
Марина подошла к окну. Сквозь муть слюды были видны тени.
Человек десять-пятнадцать. Рвань, пьянь, кликуши в драных платках. Местная «золотая рота», нанятая кабатчиком за ведро сивухи.
Они стояли у ворот, топча снег, не решаясь войти во двор (слух про Афоню-черта все-таки работал как сдерживающий фактор), но смелели с каждой минутой. В руках у одного мелькнул факел.
— Уходи, — снова попросила Домна, натягивая платок на лицо, чтобы её, жену боярскую, не узнали в этом вертепе. — Сожгут ведь. Или камнями побьют. Через зады уходи, к лесу…
Марина посмотрела на дрожащую Дуняшу. На перепуганную Домну, которая предала её при первом шухере. На свою идеально выстроенную кофейню, которая за один час превратилась из «Модного места» в «Логово зла».
Внутри неё что-то щелкнуло.
Страха не было. Была холодная, злая, белая ярость человека, чей труд пытаются уничтожить варвары.
— Никуда я не пойду, — сказала она тихо, но так, что Домна замолчала. — Это мой дом. И моё дело.
Она взяла со стола тяжелый медный ковш. Взвесила в руке. Рукоять легла в ладонь как влитая.
Она повернулась к печи.
— Дуняша, встать! — рявкнула она командным голосом. — Слезы утри! Грей воду!
— Зачем, матушка? — всхлипнула девка. — Кофе варить?
— Нет. Оборону держать. Кипяток нужен. Если полезут на крыльцо — ошпарим как клопов.
Марина подошла к двери.
— Афоня, — позвала она в пустоту подпечья. — Подъем, мохнатый! Код красный. Буди Генерального.
Марина положила руку на засов.
— А мы пока покажем им, что такое настоящее Черное Солнце.
Двор превратился в поле боя.
Калитка жалобно скрипнула и рухнула под напором тел. Десяток мужиков — грязных, пьяных, с безумными глазами — ввалились во двор.
В руках у них были палки, камни и комья мерзлой, каменной земли.
— Вяжи ведьму! — заорал передний, рыжий детина в рваном зипуне, от которого разило сивухой за версту. — Спалим гнездо, пока у нас стручки не отсохли!
Марина стояла на крыльце. В руках — тяжелый медный ковш. Рядом тряслась, но держала полное ведро Дуняша.
За спиной, в сенях, заперлась Домна, читая «Живый в помощи» со скоростью пулемета.
— Стой! — крикнула Марина. Её голос звенел сталью. — Кто ступит на лестницу — сварится заживо! Это мой дом, и закон на моей стороне!
— Ишь, пугает! — загоготал Рыжий и поставил грязный сапог на первую ступень. — А ну, бабы, тащи хворост…
— Дуняша, огонь! — скомандовала Марина.
Дуняша зажмурилась и с визгом плеснула из ведра.
Крутой кипяток, только что из печи, сверкнул на морозе белой, смертоносной дугой.
Пш-ш-ш!
Пар ударил в небо густым облаком.
Рыжий взвыл нечеловеческим голосом, хватаясь за ошпаренную ногу. Он покатился кубарем вниз, сбивая задних, как кегли.
Толпа отшатнулась.
— Ах ты сука! — взревел кто-то из задних рядов. — Камни давай! Бей гадину!
Полетел первый булыжник. Он с глухим стуком ударил в стену, в сантиметре от головы Марины. Щепка отлетела ей в щеку, царапнув кожу.
Ситуация выходила из-под контроля. Кипятка больше не было.
Марина пинком распахнула дверь в сени.
— План «Б»! — крикнула она. — Генеральный, фас!
Она выпихнула на мороз огромного, разъяренного петуха, которого Афоня (по предварительному сговору) дразнил горящей лучиной последние пять минут.
Петух, ослепленный солнцем и яростью, увидел перед собой врагов.
Он распушил перья, став размером с индюка. Его гребень налился дурной кровью.
С боевым кличем, похожим на вопль птеродактиля, он взлетел. Прямо в лицо нападающим.
— Василиск! — взвизгнул какой-то щуплый мужичонка, когда когтистая лапа ударила его в шапку, сдирая её вместе с волосами.
Петух бил крыльями, клевал в лица, шпорами рвал зипуны. Для суеверных крестьян это была не птица. Это был демон, фамильяр ведьмы.
И тут вступила тяжелая артиллерия.
С крыши, прямо на головы нападающим, рухнул огромный, плотный ком слежавшегося снега. Словно кто-то специально сбросил.
Следом полетело увесистое березовое полено. Оно с глухим стуком ударил кого-то по плечу.
— Нечистая! — заорала толпа. — Леший с ней! Черт на крыше! Бежим, братцы!
Афоня, невидимый с земли, сидел на коньке крыши и с мстительным шипением сталкивал вниз всё, что плохо лежало.
Мужики попятились. Ошпаренный выл, побитый поленом стонал, а Генеральный клевал третьего в мягкое место, пробивая портки.
В этот хаос врезался новый звук.
Дробный, тяжелый перестук копыт. Земля дрогнула.
Из-за угла, поднимая снежную пыль, вылетел всадник.
Глеб Волков не стал кричать «Стой». Он просто направил боевого коня грудью на толпу. Как таран.
Конь всхрапнул, оскалился, храпя. Люди брызнули в стороны.
Глеб осадил жеребца у самого крыльца. Конь плясал, роняя пену, копыта били в мерзлую землю.
В руке Воеводы свистнула нагайка.
Хлесть!
Удар пришелся поперек спины тому, кто держал камень. Звук удара был страшным.
— Бунт⁈ — рявкнул Глеб так, что вороны взлетели с деревьев. — В моем городе⁈
Тишина наступила мгновенная. Слышно было только, как скулит ошпаренный Рыжий.
Мужики попадали на колени, стягивая шапки, падая лицами в снег.
— Не вели казнить, Воевода-батюшка! — заголосили они. — Ведьма она! Порчу наводит! Потап сказывал, она силу мужскую крадет! У нас, мол, стоять не будет!
Глеб посмотрел на них сверху вниз. На их пропитые, серые лица, на рваные порты.
Он расхохотался. Громко, зло, обидно.
— Силу она крадет? — переспросил он, утирая слезу перчаткой. — У вас? Да что у вас красть, пьянь подзаборная? Вы свою силу еще десять лет назад в кабаке пропили и в канаве оставили!
Он нагнулся с седла, глядя в глаза зачинщику.
— А Потапу передайте. Если еще раз… Хоть один пьяный крик возле этой избы услышу… Я его кабак закрою. И бочки вылью. А самого на дыбу вздерну. За подстрекательство к бунту и спаивание податного населения.
Он выпрямился в седле, став похожим на памятник самому себе.
— Вон пошли! Чтобы духу вашего тут не было! Кто вернется — на конюшню, плетей отведает!
Толпа испарилась за секунду. Даже хромой Рыжий ускакал с прытью олимпийца.
Глеб спрыгнул с коня. Бросил поводья подоспевшему дружиннику.
Он подошел к крыльцу.
Оглядел поле битвы.
Лужи кипятка на снегу, парящие
