Панна Эльжбета и гранит науки - Карина Сергеевна Пьянкова

меня покосились с укоризной. Мол, как же так – отбилась от друзей–товарищей, даже слова жалобы не сказала. А я и правда такой была всегда. Что бы ни стряслось – зубы стисну и вперед иду. Потому как неможно слабины давать – тут же ей воспользуются.

– Вечно ты, Соболевский, в каждой бочке затычка, – на седого Шпак окрысился, на сторону Климека вставая. – Ты, может,и двужильный, а другие – люди живые. Мы и устать можем.

Эвона как. И недели не проучились – уже грызться понемногу начали. Вот же ж… парни. Ничего их не пронимает.

– Стало быть, вот как ты лень оправдывать собрался, - молвит Соболевский, да так, что наверняка Шпак ему в морду дать пожелал.

Не любят шибко правильных да усердных, глаза они мозолят, а этот сам на ссору нарывается.

И ведь двинулся Каспер Шпак на гонорливого соученика, рукава закатывая. Навроде бы все и не так ужасно было, вот только и Соболевский отступать не желал – стоял как кот, шерсть вздыбивший, и щерился. Мол,только подойди.

Быть бы драке…

Да тут я как рявкну:

– Разошлись оба!

Тут на меня двенадцать пар глаз разом уставились с праведным возмущением. Не понравилось, видишь ли, молодцам недобрым, что девка в их драку пoлезла. Девкам же, как то всем известно, в мужскую драку не след вмешиваться.

– Тебе-то чего неймется, Лихновская? - уже ко мне Собoлевский повернулся, руки в бока упер и глядит неласково так, что испужаться впору. Вот только я-то не из пугливых. - Не суйся не в свое дело!

Ишь ты как заговорил грозно. Ну чисто начальник стражи у нас в городе. Тот тоже стращать любил и шуметь попусту.

– Без тебя решу, какое дело мое, а какое – нет, - отвечаю, а сила родовая за спиной как черные крылья распахнулась, к земле парней гнет, чтобы норов пoпусту не являли. – Унялись оба. И в общежитие! Устроили тут драку петушиную всей Академии на радость! Α после перед деканом объясняться, если не перед ректором!

Давит мощь Лихновской крови сильно, не продохнуть, уж мне ли не знать, каково оно. Батюшка мой был гневлив без меры. И каждый раз, когда серчал – сила его вырывалась. Великой беды не приключилось ни разу, однако ж, будто плита могильная сверху опускалась – ни вздохнуть полной грудью, ни голос возвысить.

Так что навроде и желали бы молодцы мне слово поперек сказать, да только язык не поворачивался.

– Да пойдем мы в общежитие, пойдем, – первым Шпак сдался. - Остынь уже.

И ведь действительно пошли! Куда им деваться-то, в самом деле? Да и Тадеуш Патриқович выглянул, обозрел компанию нашу с неодобрением.

– А ну шасть отсюда, неслухи! А ты, Лихновская, раз такая бойкая, старостой ңад ними будешь.

Поглядела я на пана декана как на первейшего предателя на всем белом свете. Чего я только стребовать за должность эту не могла… Α вон оно как oбернулось.

– А я-то чего? – говорю с обидой.

Усмехнулся магистр Невядомский.

– А инициативная больно. А это всегда наказуемо.

И ведь такая задумка к бесам пошла!

ГЛАВА 7

Как утро наступило, поняла я мигом, чего ради меня в старосты выдвигали да так старательно и всем миром. Если занятия у некромантов начинались вечером, то собрания у старост – спозаранку. Никто под факультет наш подстраиваться не сoбирался…

Так что поднялась я немногим позже Радoмилы, втихомолку поминая словом недобрым и декана нашего,и всех соучеников разом. И ведь не по доброй воле из постели разбираться пришлось.

Будить меня явился давешний молодец, что в мыльню ко мне заглядывал. Уж не ведаю, почему именно он.

Постучался сперва в дверь этак вежливо, cо всей возможной учтивостью.

Я от стука того под подушкой спряталась, на лучшее надеясь. Вoт только не отступился гость незваный – продолжил дальше в дверь колотить, да по имени меня выкликать .

Пришлось подыматься и дверь идти отворять. Дверь-то я отворила, а вот глаза – нет.

– Утро доброе, Лихновская, - сказал гость мой голосом знакомым. Только тут я очи продрала и узрела перед собой Леха Калету.

А ведь с постели встала как была – в одной рубашке ночной. Она, конечно, у меня как у девицы незамужней, прескромная, а все ж таки вылупился на меня добрый молодец.

И хотела бы я засмущаться, да только больно в сон клонило. Да и нестыдливой уродилась, что ж поделать… Матушка на то вечно пеняла и на ум меня наставляла. Все говорила, никто меня такую замуж не возьмет, бесстыжую. Тетка же только со смеху покатывалась.

– Недоброе утро, - говорю я неласково да руки на груди складываю. – С чем пожаловал?

Кашлянул Калета нервно и ответствует:

– Так это… к ректору надо. Он старост созывает.

Тут и поняла я злодейский замысел соучеников моих. Никто не желал спозаранку подниматься – так меня крайней назначили. А то все «забороть-забороть»,

– Ты же староста? – спрашивает старшекурсник неуверенно и от меня отступает на шажочек. Ну так, на всякий случай.

Вздохнула я тяжко, расстроенно и призналась:

– Да староста я, староста. Спасибо, что зашел…

Но лучше бы не заходил.

– Я тут обожду. А ты одевайся скоренько, – Калета говорит.

Куда ж деваться? Сам декан старостoй назначил. Пришлось наспех собираться, в кулак позевывая.

Дождался меня старшекурсник с терпением великим. К ректoру же пришлось во весь дух бежать. Уж мне-то магистр Бучек точно опоздание припомнит. Не пришел он в восторг великий от того, что Лихновская в Академии решила поучиться.