Попаданка. Тайны модистки Екатерины. - Людмила Вовченко

шипела, потом — пробовала, а потом сама говорила: «А можно ещё чуть-чуть? Оно держит лучше, чем молитва на ветру»).

И вот сегодня был первый большой день — первая общая примерка костюмов для фрейлин. До бала оставалось время, но двор жил ожиданием так, будто бал завтра, а мир — послезавтра.

Елизавета вышла из дома, вдохнула морозный воздух и тут же ощутила, как на неё смотрят. Не так, как смотрели раньше, на «госпожу, что охотится за стариками». Теперь — иначе. С интересом. С настороженностью. С лёгкой завистью. Петербург умел чувствовать чужой успех быстрее, чем человек успевал его осознать.

В апартаментах уже ждали. Фрейлины приезжали парами, тройками, словно на тайное собрание. Шуршали мехами, звенели серёжками, пахли духами и чем-то ещё — сладким, дорогим, чуть-чуть испуганным. Они входили и сразу замолкали, потому что помещение было не дворцовым залом, но в нём царила такая уверенность, которой не хватало многим залам.

— Госпожа Оболенская, — первая заговорила высокая дама с резкими скулами и хитрыми глазами, — вы, говорят, решили нас всех превратить в… чудовищ?

— В чудеса, — поправила Елизавета, не моргнув. — Чудовища — это без пудры.

Смех прокатился по комнате. Лёгкий, женский, с оттенком облегчения: значит, можно шутить, значит, не съедят.

Елизавета хлопнула в ладони.

— Анна, список. Аглая, косметику — не расплескай, там не кровь, но ценится почти так же. Мария, следи за лентами. И… — она прищурилась, — никто не пытается подсмотреть костюм государыни. Любопытных я буду карать самым страшным: заставлю носить гладкую причёску.

— Это жестоко, — вздохнула молоденькая фрейлина и тут же получила локтем от подруги.

Примерка пошла. Костюмы были не просто «маски». Они были идеей. Елизавета видела каждую женщину как силуэт, как птицу, как зверя, как знак. Одну она сделала лебедем — белым, строгим, с длинной шеей из жемчуга. Другую — ночной бабочкой, чёрной с серебром, с крыльями-накидкой. Третью — ланью, лёгкой, бежевой, с тонкими рогами из позолоты.

И вот тут было главное: фрейлины вдруг перестали мериться взглядом и начали мериться вдохом. Им нравилось. Настолько нравилось, что они — впервые за долгое время — были не соперницами, а соучастницами тайны.

— Я… — одна из них, пухлая, смеющаяся, приложила ладони к щекам, — я выгляжу… как будто меня не просто родили, а придумали!

— Вы и есть придуманы, — сухо сказала Анна, помогая завязать ленты. — Богом. А госпожа Оболенская просто… уточнила детали.

Елизавета удивлённо посмотрела на Анну. Та опустила глаза, но уголок её губ дрогнул.

Вот тебе и монашка. Разворачивается, как новая ткань — сначала жёсткая, а потом мягкая и тёплая.

Собачка появилась ближе к полудню — совершенно неожиданно.

В дверях возник камердинер, за ним — паж, а потом — небольшая белая кучка меха на тонких лапах, которая неслась вперёд так, будто ей срочно надо было сообщить миру, что мир существует ради неё.

— Это… — Елизавета прищурилась, — это чья наглая снежинка?

— Подарок её величества, — торжественно произнёс паж и протянул записку с печатью.

Елизавета развернула. Почерк был размашистый, уверенный, и даже в письме чувствовалась улыбка Екатерины:

«Милая Оболенская!

Сие создание — сущая потеха. Но потеха требует порядка.

Сделайте из неё прелесть, как умеете.

И не спорьте.

Е.»

Собачка в это время уже залезла на подол юбки фрейлины и пыталась укусить её за шнурок.

— Господи, — прошептала Мария. — Это же… как ребёнок, только хитрее.

— Это аристократ, — поправила Елизавета. — Мелкий, белый и уверенный, что ему должны.

— Она похожа на вашу прежнюю репутацию, — тихо сказала Анна.

Елизавета фыркнула.

— Моя прежняя репутация была крупнее и кусалась сильнее.

Собачку посадили на стол. Аглая, увидев, как её белая шерсть пушится, как облако, ахнула:

— Какая… какая чистая! Её же нельзя пачкать!

— Поздно, — сказала Мария, указывая на лапы: собачка уже наступила в пудру.

Елизавета взяла маленькие ножницы. И в этом было что-то почти театральное: вокруг — фрейлины, костюмы, маски, а на столе — маленькое существо, которое сейчас станет модным инструментом двора.

— Смотри, — тихо сказала Елизавета собачке, — я тебя не спрашиваю, хочешь ли ты быть красивой. Это не демократия.

Собачка зевнула.

— Согласна, — пробормотала Мария, наблюдая.

Стрижка заняла время. Елизавета работала аккуратно, легко, будто снова оказалась в своём салоне XXI века, только вместо фенов — свечи, вместо спреев — вода с каплей масла, вместо «звезды телевидения» — белая болонка императрицы.

Она оставила на мордочке мягкую округлость, подчистила лапки так, чтобы они выглядели как маленькие «сапожки», на макушке собрала пучок и перевязала тонкой лентой. Лента была голубая — не кричащая, а благородная.

— О, — прошептала одна фрейлина, — она как… игрушка.

— Как маленькая государыня, — хмыкнула Мария. — Только без армии.

— Не факт, — сказала Елизавета. — У неё армия — наши нервы.

Когда собачка спрыгнула на пол и побежала по комнате, фрейлины ахнули, как будто увидели чудо. Она действительно была потешная: пушистая, гордая, с бантом, который делал её похожей на маленький титул.

В этот момент в двери вошёл он.

Елизавета не услышала шагов — только почувствовала, как в воздухе изменилось напряжение. Как будто кто-то открыл окно и впустил в комнату холодный, слишком уверенный ветер.

Ржевский.

Высокий. Слишком высокий для того, чтобы не раздражать. Взгляд — светлый, насмешливый. Улыбка — та самая, которая обычно делает женщин глупее на три минуты минимум. Одет безупречно, даже когда «случайно» заглянул.

Он остановился, оглядел сцену: фрейлины в полуготовых костюмах, Мария с лентами, Анна со списком, Аглая с баночками, собачка с бантом.

— Какая прелесть, — сказал он, и голос его был бархатный, как дорогая ткань. — Я пришёл посмотреть на чудеса…