Проклятие Бессмертных: Король в Белом (книга 4) - Валентина Зайцева

ни пыталась убежать от этого, как ни отрицала, я понимала — не могу отделаться от своих чувств. Не могу притвориться, что не люблю этого сломленного человека, который убил моего друга. Который сделал это, чтобы защитить меня.

Я наклонила голову и прижалась щекой к его холодной металлической ладони. Удерживала её у своего лица. Позволила Самиру положить свои когти на мою щёку и висок. Острие его большого пальца опасно близко касалось моего глаза. Прямо сейчас мне было всё равно. Это был первый раз, когда я по собственной воле прикоснулась к этой перчатке. Когда не отпрянула от неё. Она была такой же частью его, как и всё остальное. Как его сердце, как его душа.

С разбитым сердцем я прошептала:

— Я люблю тебя, Самир.

Как бы он меня ни пугал раньше, как бы я ни вздрагивала, когда он двигался слишком резко, — это была чистая правда. Истинная, до самого основания, до глубины души. Я любила его. Любила своего монстра во тьме. Любила его каменное сердце, которое истекало кровью.

Я простила его, потому что по-другому не могла — моё сердце бы не выдержало этой тяжести.

Эти слова, слетевшие с моих губ, на этот раз звучали совершенно иначе. Я чувствовала себя обнажённой, беззащитной, уязвимой. Я умоляла его поверить мне. Умоляла понять, что я здесь, рядом с ним. Что я не иллюзия и не плод его воображения.

Он вдруг пошевелился. Я испуганно взвизгнула от неожиданности, когда он резко облокотился на меня всем своим весом. Я с колен опустилась прямо на пол, а он почти что рухнул ко мне на колени. Его металлическая рука соскользнула с моего лица. Когда он улёгся, то свернулся на боку, спиной ко мне. Он положил голову прямо на моё бедро. Миг растерянности прошёл, и я нежно стала проводить пальцами по его тёмным волосам, бережно отводя их с лица.

Второе кресло, уничтоженное им сегодня вечером, уже громко потрескивало в огне. Ткань и дерево быстро обращались в пепел и дым. Лучше кресло, чем я, — мрачно промелькнуло у меня в голове. Тлеющие угольки обивки подхватывались горячим воздухом и уносились вверх к потолку, кружась в воздухе. Его тёмные глаза были устремлены прямо на пламя, но взгляд при этом оставался усталым, пустым, отсутствующим, невидящим.

Перекинув руку через его широкое плечо, я мягко прижала его к себе. Продолжала медленно перебирать его волосы пальцами, гладить, успокаивать.

Пять тысяч лет он был совершенно один. Пять тысяч! Мой разум категорически отказывался постигать эту цифру. Он был старше пирамид в Гизе. Старше большей части всей письменной истории человечества. Если бы он был на Земле всё это бесконечное время, он мог бы своими глазами наблюдать рождение и гибель целых империй. Взлёт и падение цивилизаций.

Было совершенно невозможно представить, каково это — прожить так долго. Вынести вечность в одиночестве. Возможно, и мне когда-нибудь предстоит это узнать. Возможно, впереди у меня тоже пять тысяч лет жизни. Что станет с моим рассудком за такое невероятное время? Владыка Каел погрузился в ярость, жестокость и похоть. Самир был поглощён безумием и одиночеством. Они оба сломались по-своему.

Все эти бесконечные годы он был полностью лишён любви. Провёл их в абсолютном одиночестве. И лишь обожание слуг и льстецов заполняло пустоту в его душе. Неудивительно, что, услышав мои слова сейчас, он просто не мог поверить в их реальность. Не мог принять их как правду.

И вот я держала его. Гладила по волосам. Изо всех сил старалась утешить. Когда я тихо начала ему напевать какую-то старую колыбельную, его глаза медленно закрылись. Глубокая морщинка на лбу постепенно разгладилась. Мы провели так несколько долгих минут, просто слушая, как горит и потрескивает кресло в камине. Я смотрела на него сверху вниз, и мне даже показалось, что он уснул.

Наклонившись пониже, я осторожно коснулась губами его виска. В ответ, он тихо, почти неслышно вздохнул. Значит, он не спал. Просто погрузился глубоко в свои мрачные мысли.

— Внутри меня лишь тьма и пустота. Боль — вот что скрепляет моё существо, что даёт мне чувствовать себя живым. Эти страдания, острые как шипы, — моё единственное пристанище. Не отнимай их. Для меня мучение — и есть жизнь.

Он произнёс это как цитату. Тихим, едва слышным над треском огня голосом. Это звучало почти как древнее стихотворение. Был в этих словах какой-то ритм, какая-то печальная музыка.

— Откуда это? — спросила я тихо, не переставая нежно гладить его волосы.

— Из давно забытого прошлого.

Вечные, сразу же предположила я. Я знала, что они были жестокими, невероятно древними, ненавидящими всё живое. Сайлас намекал на это, да и в той книге, что я читала в библиотеке, говорилось, что на их фоне даже Самир выглядел святым. Возможно, он предпочёл забыть то, что они с ним сделали когда-то. Но следы их чудовищных деяний остались с ним даже спустя всё это невероятное время. Они что-то в нём безвозвратно уничтожили. И я только сейчас начинала понимать, что именно. Они сделали его тем, кем он был теперь.

— Стрекоза? — тихо, очень устало окликнул он меня.

— Да?

— Я люблю тебя.

Я слабо, печально улыбнулась и снова наклонилась. Нежно поцеловала его в щёку.

— Я тоже люблю тебя, Самир. Очень сильно люблю.

Он снова закрыл глаза, словно изо всех сил борясь с надвигающимся сном.

— Каждый раз, закрывая веки, я думаю — открою их и увижу, что тебя больше нет, — проговорил он. Его голос звучал так, будто он находился за миллион километров отсюда. Будто говорил из какого-то другого мира.

— Я никуда не уйду, — искренне пообещала я. — Обещаю тебе.

— Посмотрим, — негромко возразил он. Но это был уже сонный, бормочущий звук. Слишком несвязный, чтобы быть по-настоящему осознанным. Он засыпал прямо у меня на коленях. Я внимательно следила, как его дыхание медленно выравнивается. Как напряжение постепенно, волна за волной, покидает его измождённое тело.

Самир всегда должен был иметь последнее слово в разговоре. Я тихо усмехнулась про себя, с нежностью глядя на него сверху вниз. Я осторожно прислонилась головой к его плечу. Вскоре и мои собственные глаза начали медленно слипаться. Он был таким тёплым. Жар от пылающего камина приятно согревал нас обоих и мягко убаюкивал меня. Не было никакого спасения от этого человека — прекрасного и сломленного, трагичного монстра, которого, теперь я это честно